В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Руководство партии и государства забило тревогу. С 1925 года проблема самоубийств оказывается в центре внимания власти: были проведены статистические и социально-психологические исследования неприятного феномена, плохо увязывающегося с грандиозными планами строительства светлого социалистического будущего. Вот некоторые результаты этих исследований.

Во-первых, способы лишения себя жизни. Как и во все времена, на первых местах повешение (у мужчин), отравление и утопление (у женщин). У мужчин на втором месте — «огнестрел». По данным тогдашнего суицидолога доктора Я. Лейбовича, из 587 самоубийств, совершенных мужчинами, оказалось 233 повешения и 224 «огнестрела». Еще бы: Гражданская война едва успела утихнуть, оружия на руках у граждан осталось много. Любопытная психологическая деталь: страдальцы от любви стремились покончить счеты с жизнью именно таким, героико-воинственным способом; из 35 самоубийц на лирической почве 24 безумца застрелились и только трое повесились. Но есть тут и другой аспект: пустить пулю себе в сердце или в висок — классический способ свести счеты с жизнью для человека военного или облеченного властью. Львиная доля застрелившихся в 1920-е годы — это командиры Красной армии, ветераны Гражданской войны, ответственные советские и партийные работники, коим официально разрешалось иметь при себе огнестрельное оружие.

Помимо всего прочего оказалось, что эпидемии самоубийств подвержены почти в равной степени лица совершенно разной социальной принадлежности: партийные, беспартийные, рабочие, безработные, советские служащие, нэпманы, красные командиры… Новым явлением стало распространение суицида в крестьянской среде и среди женщин. Вообще, женщины стремительно догоняли по данному показателю мужчин. Если до революции на четырех самоубийц мужского пола приходилась только одна нераскаянная правнучка Евы, то к 1923 году соотношение изменилось: примерно 3:2 в пользу мужчин. Лейбович не преминул дать этому факту идеологически выдержанную оценку в духе времени, отметив успехи эмансипации в советском обществе: «Такое уравнение могла дать лишь социальная революция, совершив переоценку всех ценностей и краеугольным камнем всех взаимоотношений поставив труд». Красный суицидолог мог бы продолжить свои рассуждения в плане смычки города и деревни. Из 587 самоубийц-мужчин, ставших объектом его исследования, рабочих оказалось 113, крестьян же — 156. Правда, с учетом громадного преобладания крестьянского населения перевес в самоубийствах все же на стороне пролетариата.

Но что приходится отметить особо: среди того же числа самоубийц (587) оказалось 50 советских служащих и 66 красноармейцев. Если учесть, что количество служащих госсектора было в разы меньше, чем рабочих, а численность Красной армии составляла после демобилизации чуть больше миллиона человек (около 1 % взрослого населения страны), то окажется, что именно эти социальные слои захватили бесспорное лидерство в черном деле самоуничтожения. И что еще тревожнее: широчайшим образом суицид распространился в молодежной среде. Большинство самоубийц, по данным за 1922–1926 годы, — молодые люди в возрасте от 18 до 30 лет.

От страха и разочарования

В пьесе Маяковского «Клоп», написанной в конце 1920-х, попытку самоубийства совершает обманутая и брошенная подлецом Присыпкиным молодая работница комсомолка Зоя Березкина. Услышав об этом, некий Парень бросает фразу: «Эх, и покроют ее теперь в ячейке!» Характерный для своего времени мотив и характерная общественная реакция!

Мотивы большинства самоубийств во все времена остаются неизвестными. Суицидологи 1920-х годов смогли выявить причины роковых решений лишь примерно в трети случаев. По данным сборников «Самоубийства в СССР» в 1922–1925 и в 1926–1927 годах (изданных соответственно в 1927 и 1929 годах), на первом месте стоят психические и физические заболевания — приблизительно половина тех случаев, когда мотивы удалось установить; за ними следуют материальные лишения и нужда, а также горе и обиды. Тут пока ничего нового: эти неприятности влекут человечество к самоуничтожению во все времена. Однако же любопытно, что следом, с небольшим отрывом, идут: у мужчин — раскаяние, стыд и страх наказания; у женщин — несчастная любовь и ревность. И самое главное: каждый 20-й «мотивированный» самоубийца (того и другого пола) совершил ужасный шаг вследствие «разочарования жизнью». Это уже прямое порождение нэпа со свойственной ему неопределенностью социальных установок, запутанной и неустоявшейся общественной моралью, жестоким конфликтом старого и нового.

Бывший красный командир, лихой головорез Гражданской войны становится мелким советским начальником, берет взятки у презренных нэпманов, кутит и пьет напропалую, а наутро пускает себе из наградного маузера пулю в висок. Честная девушка, запутавшаяся в тенетах свободной пролетарской любви и подспудно страшащаяся домостроевского обывательского суда над собой, находит выход, бросаясь из окна шестого этажа. Комсомолец-красноармеец не может спокойно наблюдать сытое, циничное засилье мещан, взяточников и бюрократов и кончает с собой в знак протеста против буржуазного перерождения партии.

Вот вам и описанный у Маяковского случай. Комсомолка Березкина сошлась с комсомольцем Присыпкиным — и потому, что он ей понравился, и потому, что общепринятая в молодежной среде мораль этому не препятствовала. Революция взрастила идею свободной любви, семейные узы рушились и заменялись узами трудового коллектива. Но Присыпкин переродился и предпочел рабочему братству женитьбу на богатой нэпманской невесте. Зоя брошена им; переживаемая ею драма включает в себя не только крушение личных надежд, но и мотив социальной катастрофы: нэповский буржуазно-мещанский образ жизни торжествует над праведным пролетарским. Мир, едва начавший приходить в равновесие после революционных бурь, снова переворачивается, и жить в таком опрокинутом мире комсомолка Березкина, как ей кажется, не может.

Впрочем, если брак Присыпкина с нэпманской дочкой Эльзевирой Ренессанс и не состоялся бы, то и в этом случае комсомольское сожительство его с Зоей тоже, скорее всего, ничем бы хорошим не закончилось. Подтверждение тому мы находим в реальной жизни, запечатленной в дневнике студента московского Института красной профессуры И. И. Литвинова. Жили будущие «красные профессора», понятное дело, в общежитии — как персонажи Маяковского и как почти вся рабочая и учащаяся молодежь тех времен. Так что автор дневника наблюдал описываемую ситуацию с самого близкого расстояния.

«У нас пыталась покончить самоубийством молодая, нежная, красивая жена механика, одна из столь редких теперь, — в наше время огрубевших женщин в сапогах и девушек в полушубках, в эпоху гермафродиток и полуженщин, — женственных женщин. 〈…〉 Думал ли я, что она будет стреляться скорее моего. 〈…〉 Кажется, ей просто надоела эта жизнь — грязная, серая, нудная, в коммунистической казарме. Воспитанная в красоте (это сейчас видно), она не могла перенести прелестей нашего Страстного монастыря с его обычаями… с его вонючими коридорами, с его коммунизмом и его красными профессорами, с его жизнью нараспашку, на ладони, на виду у всех. В жизни ду́ши, рожденные для красоты, ищут укромного уголка. 〈…〉 Без него жить совершенно невозможно для многих людей. А в жизни коммунистов этого