В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

горло распевала песни препохабнейшего содержания, а потом так раздухарилась, что стала тут же на тротуаре отплясывать, задирая платье выше пупа да к тому же расстегнув панталоны, нахально демонстрировала оторопевшим прохожим непристойные части тела.

Не подумайте, что только дамочки отмачивали подобные номера. Тут же дожидается суда молодой гражданин, вызвавший немалый переполох в тихом Прудковском садике: он, видите ли, разделся и в чем мать родила бегал по аллеям, да еще гнусно приставал к прогуливавшимся девушкам и к матерям семейств.

А эти двое вот что отчебучили: шлялись вечером где-то возле Таврического сада, увидели продуктовый ларек, подошли к нему и стали, весело хохоча, мочиться на ларек и на продукты. Ларечница обалдела, потом начала вопить — ее сбили с ног и хорошенько бы изволтузили, если бы милиционер не прибежал на вопли.

Чаепитие с кровью и потом

В настоящий момент народный судья разбирает головоломный иск нищего к проститутке. Дело в том, что нищий, почтенный старик лет 60, профессионал рукопротяжного дела, постоянно работающий на церковной паперти, дал в долг денег своей соседке по коммунальной квартире. А та, между прочим, тоже профессионалка с панели, с Лиговки, возвращать долг не хочет, мотивируя это тем, что «тебе, мол, дедушка, деньги легче моего достаются!». Тут вот, в присутствии судьи, жена пилит нищего:

— Что ж ты, паразит, Маньке Гужбанихе в долг-то даешь? Для того ты, што ль, старый черт, на паперти мерзнешь, для того ль тебе добрые люди милостыню подают, чтоб ты эдакой шлюхе на винище кредит оказывал?

Старик и сам понимает, что дал маху, но, виновато глядя в глаза судьи, оправдывается:

— Эх, Манька, Манька! Голос у нее, гражданин судья, какой-то тонкий, ласковый, вроде как у дочки моей покойной… Лица-то ейного я по слепоте не вижу, а голос слышу и отказать не могу…

Судья выслушивает эту слезливую ахинею и выносит приговор: с ответчицы взыскать четыре червонца в пользу истца и всей компании проваливать. Между тем милиционер вводит в камеру суда обвиняемую — не какую-то там простую, а колдунью, ни больше ни меньше. Бабуся такая, в платочке, лицо благостное — не скажешь, что колдовством занимается на десятом году советской власти. Старуха не отрицает: гражданам помощь оказывает. К ней в квартиру на Лиговском проспекте заглядывает разнообразный контингент.

— Буржуазия и артисты, бывает, ко мне за пользой приходят, — тихим голосом уверяет подсудимая.

И точно: из материалов дела явствует — на дому у колдуньи были и денежки ей за предсказание будущего платили: тенор С. (уж не Собинов ли?), желавший узнать, заработает ли он что-нибудь на гастролях в Одессе или в трубу вылетит; артистка Гостеатра драмы, бывшей Александринки, нервничавшая, чем закончится ее тяжба с организацией Севзапкино…

— А чтобы в любви везло, так это больше простой народ ко мне ходил, — продолжает нараспев повествовать старуха. — Накалывала я иглой палец безымянный женщине и говорила: «Как кровь горяча, так пущай будет опять Иван к Дарье!» Опосля этого велела я выпить кровь женщине с чаем или кофеем, чтоб жить нерушимо в супружеском согласии. А кровь месячную и пот я для наговора одной колдунье (которая ноне сгорела, царство ей небесное!) отсылала. А потом, значит, после ейного наговора кровь эту с потом женским я уж своим женщинам давала выпить с чаем.

— Сами вы, конечно, такой гадости не пробовали? — вопрошает судья, едва скрывая отвращение.

— Не вкушала, не вкушала, батюшка народный товарищ судья. Но которые женщины пили, все довольны оставались.

При рассмотрении разносторонних обстоятельств дела выясняется, что старухин гешефт был хорошо организован и поставлен на поток. На ее квартиру допускались только знакомые клиенты или новички по надежной рекомендации; за сеанс установлена была такса: трешка. Однако, по всей видимости, дело не ограничивалось обращением за помощью к потусторонним силам; использовались и вполне земные. Так вот один муж, страдая оттого, что супруга к нему охладела и, наверное, с кем-то там изменяет, направился к нашей бабке. Она ему погадала — и нагадала: мол, полюбит он барышню и барышня его полюбит, и такая молодая, и такая раскрасавица… Пикантность ситуации заключалась в том, что «барышня», а точнее, некая скучающая замужняя искательница приключений находилась в это время тут же, за занавеской; ревнивый супруг с ней был познакомлен и, как говорится, спутался — сей же час, на бабкиной квартире. На этом и других примерах выяснилось, что избушка колдуньи по совместительству выполняла функцию дома свиданий. За что, собственно, судья и приговорил лиговскую Гекату к 18 месяцам лишения свободы.

Красные звезды и зарешеченные окна

Тюремная жизнь нэповского Петрограда

Революция в России началась в феврале Семнадцатого с разгрома тюрем и освобождения заключенных. В последующие годы сами понятия преступления и наказания растворились в кипящем море Гражданской войны, где разбой был неотличим от экспроприации, убийство именовалось социальной защитой, а революционная законность равнялась беззаконию. Смута постепенно улеглась, начали вырисовываться контуры нового общественного порядка, и оказалось, что с его нарушителями надо что-то делать. Два-три года назад все было просто: или именное оружие в награду, или расстрел на месте. Теперь необходимо было отделить пролетарских овец от антисоциальных козлищ. Для этого потребовались судебные процедуры, меры наказания и места заключения. Роды новой пенитенциарной системы проходили трудно: коммунистические принципы постоянно норовили разбиться о нэповский быт. И все же тюрьмы стали первым государственным институтом, восстановившимся в Советской России практически в том же виде, что в России царской. В Петрограде — Ленинграде они разместились в старых своих гнездах: на Захарьевской (Каляева) улице, в «Крестах» и на Нижегородской (Лебедева). Жизнь в них, как и во всей стране, была похожа и непохожа на прежнюю.

Воспитывать и перевоспитывать

Власть в стране победившего пролетариата умела декларировать прекрасные принципы. Основываясь не столько на теории Маркса, сколько на идеях Руссо, коммунисты утверждали: преступление есть социальная болезнь, преступника нужно не карать, а лечить. То есть перевоспитывать. В программе РКП(б), принятой в разгар Гражданской войны, в 1919 году, была сформулирована (не без мечтательности, странной в людях, привыкших рубить шашками и дырявить башки из маузеров) установка на то, «чтобы система наказаний была окончательно заменена системой мер воспитательного характера». В соответствии с главным партийным документом Уголовный кодекс РСФСР 1922 года определял цели наказания так: 1) предупреждение нарушений закона; 2) перевоспитание преступника и приспособление его к условиям социалистического общежития; 3) лишение преступника возможности совершать преступления. Задачи советской пенитенциарной системы сводятся к оздоровительному, хотя и принудительному лечению. Как врач должен поставить на ноги