В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Все продукты проиграть…

Или отклики на инициативы начальства не без элементов критики: «Можно приветствовать стремление советской власти к установлению радио в местах заключения. Это доставит громадное удовольствие лишенным свободы. Но в то же время нельзя не пожелать, чтобы администрация снабдила все камеры столами, а параши — крышками». Невзирая на отсутствие крышек на парашах, тюремные авторы проникнуты чувством гордости за свою родную исправительно-трудовую систему, которая «является недосягаемым идеалом для широких масс угнетенных стран». В других исправдомах активисты-заключенные тоже выпускали газеты: «Голос заключенного», «Долой преступность», «К новой жизни», «За железной решеткой»…

Общественная жизнь кипела и в 3-й ленинградской исправительно-трудовой колонии, располагавшейся на территории бывшей усадьбы Знаменка, между Ульянкой и Лигово, на Петергофской дороге. Здесь отбывали наказание осужденные по «легким» статьям: 113-й (растрата), 140-й (самогоноварение), 180-й (простая кража), 188-й (мошенничество). Современник, описывая это учреждение, уверяет, что перед нами не тюрьма, а «скорее санаторий с белоснежными больничного типа корпусами павильонов, среди ровных, аккуратных аллей и лужаек старинного барского парка». Ранее здесь помещалась психбольница. Теперь, в 1926 году, — бурлит хозяйственная жизнь. 1018 заключенных, из которых 50 % — крестьяне, 35 % — рабочие и 15 % — интеллигенты, трудятся на основе почти полной самоокупаемости; работа кипит в мастерских механических и столярных, слесарно-кузнечных и портновских, малярной, прачечной, игрушечной, ткацкой. Есть свои поля и огороды, стадо — около 100 племенных коров, 25 лошадей. Продукция главным образом идет на внутреннее потребление, но кое-что удается продать на рынке. И все же скудная жизнь провоцирует конфликты между отрядами, или, как их тут называют, «республиками».

«Там, в третьем и пятом павильонах, сроки по пять-шесть лет, на производство посылают, без часовых сидят. А нас на хозработы гоняют, да и то в дождик. В театр водят один раз в месяц. Обуви не дают», — жалуются осужденные по 180-й статье. Начальник колонии тов. Карташев отмахивается: «Кожаной обуви у нас не хватает на всех, раздавать приходится только работающим в особо тяжелых условиях. А лаптей сколько угодно. Лаптей-то многие из них не хотят брать. А где, спрашивается, я возьму для них сапоги?»

Между «сто восьмидесятыми» и «сто тринадцатыми» идет необъявленная война. Прежде всего идеологическая. Спор о том, кто зловреднее для советской власти — мошенники или растратчики. Главный инструмент — газета «Наша жизнь», выпускаемая тиражом 40 экземпляров. Ее редактор — некто С. Арский, «суетливый молодой чернявый паренек в защитном кителе», отбывающий срок за мошенничество. Понятно, кому он подыгрывает. Но сходятся противоборствующие стороны в одном: хорошо в Стране Советской жить, даже в местах заключения. Вот что пишет в газету заключенная Васильева: «Красный уголок нашего женского павильона можно сравнить с красивым, привлекательным букетом. Он так и манит к себе. Там можно отдохнуть и получить эстетическое удовольствие».

Кстати, в Знаменской колонии был и свой театр. Его руководитель, по словам нашего источника, «молоденькая надзирательница, из балетных». Поистине «неисповедимы пути твои, о советская пенитенциарная система!».

Они заставили мертвых говорить

О подвижниках судебной экспертизы

Первая треть века XX стала временем неслыханно бурного развития криминалистики — науки о преступлениях и о путях их раскрытия. Из нее, как из единого древа, вырастают ветви — судебная медицина, биометрия, токсикология, трассология, баллистика, почерковедение, научные методы идентификации личности. Эти и другие специальные отделы криминалистики в своем становлении опирались на достижения естественных наук, переживавших период «бури и натиска». Началась своеобразная гонка, состязание между демонами преступления и силами возмездия. Чем стремительнее развивалась техника, тем изощреннее действовали преступники; чем хитрее они запутывали следы, тем профессиональнее и тоньше становились инструменты следствия. Судебная экспертиза — уже не приблизительная и спорная подборка «мнений сведущих людей», каковой была в XIX веке, а система прикладных наук, способная дать точный ответ на запрос следствия.

Неугасимый Сальков

Наступавшая индустриальная эпоха, разрушая традиционный общественный уклад, порождала в России преступность все более массовую и профессиональную. Борьба с ней требовала научных подходов. В 1908 году были учреждены сыскные отделения в губернских городах империи (ранее таковые имелись в Питере и Москве). В 1912 году в Петербурге основан Кабинет научно-судебной экспертизы при прокуроре судебной палаты — первый в России специализированный центр научной криминалистики. Позже такие кабинеты образовались в Москве, Киеве и Одессе. Наука о борьбе с преступлениями развивалась в ногу со временем. Но совершилась революция — и уничтожила все созданное криминалистами. 27 февраля 1917 года в Петрограде было разгромлено и сожжено здание Судебных установлений; в огне погибли архивы и лаборатории Кабинета экспертизы. Одновременно толпа разнесла вдребезги картотеки, фототеку и криминалистический музей сыскного отделения. Уцелели лишь люди с их энтузиазмом и знаниями. И в нечеловеческих условиях всеобщего революционного безумия принялись восстанавливать разрушенное.

Отец-родоначальник питерской школы научно-криминалистической экспертизы новой эпохи — доктор Алексей Андреевич Сальков. Еще до революции он снискал известность как судебный эксперт-медик и химик, преподавал на Курсах подготовки начальников сыскных отделений при Кабинете экспертизы. В апреле 1917 года распоряжением «общественного градоначальника» (странная должность, рожденная Февральской революцией) в Петрограде была учреждена Уголовная милиция, позднее переименованная в Розыскную милицию, а еще позднее — в Уголовный розыск. Салькова назначили руководителем справочно-регистрационно-дактилоскопического отдела (или бюро) «Уголовки» и заодно экспертом по научной части. Работенка та еще, от науки далекая.

Новая власть — что «временные», что большевики — опиралась на криминал и не любила борцов с преступностью. «Уголовку» перекидывали, как никчемную вещь, из одного помещения в другое: с Гороховой на Гоголя, с Гоголя на Английскую набережную, с Английской набережной на Фонтанку, с Фонтанки на Михайловскую площадь… Поначалу отдел Салькова — 10 сотрудников — ютился в одной комнатенке на улице Гоголя. А объем работ рос не по дням, а по часам, и не только по причине безудержного разгула преступности. В 1918 году жители начали массами разбегаться из голодного Петрограда. Советская власть приняла постановление: для выезда из города необходима справка о несудимости; получить ее можно только в бюро у Салькова. В это время оно располагалось во флигеле бывшего здания Департамента полиции на Пантелеймоновской улице, возле Фонтанки, и штат его увеличился до 22 сотрудников. Через тесное помещение (три комнаты и коридор) в день проходило по 300–500 граждан «за справочками». Очередь стояла на улице, изгибаясь хвостом по набережной Фонтанки. Какое уж тут развитие научных методов! Потом отдел Салькова выгнали отсюда на площадь Лассаля (Михайловскую); при этом пришлось оставить почти всю специальную фотоаппаратуру, ибо в новом помещении для нее не было места.

Лишь в 1922