Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

из «революционного подвала» невозможно увидеть настоящую жизнь, и советует ему жить собственным умом и сердцем. Во главу угла Петелин ставит «животную жажду жизни», свободную от искусственных ограничений664.

Второго Калашников называет именем, подозрительно похожим на его собственное, — Николай Колосов. Родившийся, как и сам Калашников, в деревне, Колосов вопреки воле родителей ушел из дома и приехал в Иркутск, надеясь сдать экстерном экзамены (видимо, за гимназический курс), необходимые для поступления в высшее учебное заведение. Но вместо этого он был вынужден зарабатывать себе на жизнь, служа в самых разнообразных учреждениях. Последним, к моменту знакомства с Калашниковым, местом его работы была железнодорожная мастерская, где он руководил эсеровским рабочим кружком. Отличительными чертами Колосова были трезвомыслие, организаторский талант и абсолютная честность по отношению к самому себе665.

Калашников становится членом местной организации ПСР и принимает активное участие в ее деятельности. Занимается распространением революционной литературы, участвует в митингах, учится обращению с оружием666. Примерно к лету 1905 г. он окончательно решает стать террористом: «Настало время действовать. Война (русско-японская. — Г. К.) открыла язвы, которые разъедают самодержавие. Даже слепой видит, что эта система власти обречена. Но она всё еще сильна, и необходимы жертвы. Без них не победить. Товарищи, мое желание — сражаться». К удивлению Калашникова, его поддерживают и те товарищи, которые раньше выступали против террора667. Их боевая группа постепенно разрастается, но, как уже писалось, ничем себя вплоть до октября 1905 г. не проявляет.

Во время черносотенных выступлений в Иркутске в октябре 1905 г. Калашников возглавляет один из двух «эскадронов» (так назывались крупные отряды самообороны). Калашников и его дружинники убивают нескольких черносотенцев, виновных в гибели невинных людей668. Тогда же - с 15 по 20 октября — в Иркутске проходит масштабная политическая забастовка с требованием

демократических перемен669. И в эти же дни, с 19 по 22 октября, Калашников задерживается полицией670. При этом напротив его фамилии в списке арестованных была сделана весьма показательная, говорящая о высоких конспиративных способностях Калашникова помета: «По делам Отделения (охранного. — Г. К.) неизвестен»671.

После этого Калашников участвует в деятельности уже упоминавшейся боевой организации, образованной на базе прежней боевой группы. В частности, во время убийства полицмейстера А. П. Драгомирова именно Калашников был извозчиком, подвезшим террористов к его дому, а затем умчавшим их от преследования. Калашников же стоял и во главе той части боевой организации, которая безуспешно пыталась подобраться к Ренненкампфу.

Тогда же он знакомится с Михалевичем, произведшим на него огромное впечатление и усилившим его тягу к боевой деятельности672.

Михалевичу было около 50 лет. Польский дворянин, он, живя в начале 1880-х гг. в Москве и Петербурге, был членом «Народной воли». Был арестован в декабре 1881 г. в Петербурге и в феврале 1883 г. по Высочайшему повелению выслан в Восточную Сибирь на пять лет. Жил в разных восточносибирских городах, несколько раз совершал побеги, из-за чего срок его пребывания в Сибири неоднократно увеличивался. Во второй половине 1890-х гг. отошел от политики и занялся рыбопромышленностью в Якутской области, развив собственное большое дело. Однако под влиянием бурных событий 1905 г. бросил все свои рыбные промыслы и, приехав в Иркутск, стал активно участвовать в революционных делах673.

Энергичный, полный азарта и отваги, похожий больше на юного энтузиаста, чем на умудренного жизнью человека, Михалевич полностью пленил сердце Калашникова. Тот вспоминал: «Я увлекся этим человеком, как только увидел его, и он отвечал мне симпатией. Всякую свободную минуту я проводил в его обществе, слушал его рассказы, вникал в его планы подстрекательства

к мятежу в армии и на флоте. Эту свою идею он очень ценил и развивал ее в бесконечных беседах. „Пропаганда не для нас... — говаривал он. — Мы рождены бойцами. К черту мир с царем и сотрудничество с либералами! Война! Поехали вместе в Москву, в Петербург. Всё решается в столицах, не здесь. Такие, как мы, нужны там“».

Калашников продолжает: «Я слушал его как завороженный, готовый следовать за ним в огонь и воду. Этот сильный, седоволосый человек был для меня вторым Гарибальди. <...> Я пошел бы за ним, куда бы он ни позвал, стал бы его оруженосцем. Его планы полностью овладели мною»674.

Михалевич был ярым сторонником террора, хотя и в смягченном, по сравнению с Татаровым, виде, без кровожадности и войны на уничтожение, с признанием того, что при парламентаризме, даже ограниченном, террору не может быть места. Но к либералам и у него отношение было презрительное и неприязненное: он не верил в их «сладкие речи» о конституции и мирной эволюции675. И весной 1906 г. Калашников вместе с Михалевичем выехал на поезде в Москву676, чтобы затем перебраться в Петербург и примкнуть к одной из групп, занимающихся центральным террором.

* * *

В Москве Калашников живет довольно долго, видимо, до конца июня или начала июля 1906 г. Его молодая душа с интересом впитывает новые знакомства, новые впечатления: он наслаждается городскими видами, посещает музеи, театры. Жизнь открывает перед ним заманчивые перспективы: хочется учиться, познавать мир, читать книги. «Почему бы мне не стать инженером, юристом, врачом?» Но он одергивает себя: он революционер и боевик, готовый к самопожертвованию «во имя освобождения своего народа от тиранического гнета». «Зачем книги террористу — человеку, которому уготована не жизнь, а блестящая смерть?»677

но больше всего времени проводит с семьей Луниных (псевдоним), знакомых Михалевича. При этом, однако, члены этой семьи вовсе не эсеры, а убежденные кадеты678. Как раз в это время — с 27 апреля но 9 июля 1906 г. — заседает I Государственная Дума, и у многих прогрессивно мыслящих людей превалирует надежда на мирный, эволюционный переход России к парламентарной монархии и политической свободе.

Калашников же продолжает думать только о революции. Спустя тридцать лет он в несколько гротескной форме так изобразил свое настроение: «Как тысячи моих соотечественников, я жил постоянной мечтой о Революции: верил в ее приход и ожидал от нее фантастического успеха. Одно это слово развеивало всякое сомнение и пробуждало призрак счастья. Во имя ее я ел, спал, развлекался, читал книги, обманывал моих друзей Луниных, выдавая