Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

мануфактурными товарами, а по отъезде из села в конце 1903 или начале 1904 г. начал вести кочевую жизнь. Жил в Томске, Иркутске, работал на приисках в разных местах Сибири. В 1904-1905 гг. служил в знаменитом Ленском золотопромышленном товариществе. Потом вновь перебрался в Иркутск650.

Большевистский историк В. Д. Вегман в двух справках о Калашникове уточняет, что тот одно время был слесарем железнодорожных мастерских в Красноярске, а затем в Иркутске — рабочим в депо. По словам Вегмана, именно там в 1905 г. Калашников примкнул к ПСР651.

Если с доверием отнестись к беллетризованным мемуарам Калашникова, то выстраивается немного другая картина: покинув Никольское в конце 1903 г., он сразу же приехал в Иркутск, где сначала работал на одной из фабрик, потом — в электромеханическом и слесарном магазинах, а затем уже действительно на железной дороге, проходящей рядом с городом (т. е. на той части Транссибирской магистрали, которая называлась Кругобайкальской железной дорогой). Еще в поезде по дороге в Иркутск он знакомится с оппозиционно настроенной молодежью и по приезде

вращается в радикальных кругах, одновременно занимаясь своим образованием. Наибольшее влияние на него в первое время оказывают Вера Белова и Павел Снегов (очевидно, псевдонимы)652.

Встреча Нового, 1904 года становится рубежом, с которого начинается революционный этап жизни Калашникова: «Эта новогодняя вечеринка удержалась в памяти как начало моей связи с революционными идеями и их типичными носителями. Связь возникла внезапно и без всякой суеты. Всё, что произошло в ту памятную ночь, вплоть до малейших деталей, произвело на меня сильнейшее впечатление. Радостно и без остатка я отдался этим своим новым знакомым — их мыслям, музыке, необычайному веселью. На тот момент было достаточно того, что я был выбит из рутины бездумного существования, соприкоснувшись с людьми, чья жизнь была наполнена вожделенными для меня интересами»653.

С этого времени Калашников стремительно включается в подпольно-революционную жизнь Иркутска. Он присутствует на дебатах эсеров и социал-демократов, встречается со многими членами ПСР, причем разных поколений и взглядов: бывшими народовольцами Г. М. Фриденсоном и М. А. Кролем, политическим ссыльным Н. Ю. Татаровым, будущим главой Временного Сибирского правительства в 1918 г. П. Я. Дербером, будущими членами ЛБО Фельдманом, Карташёвой, Файнбергом, Измайловым, Левенсоном, а также Лагутиным654.

«Я, как только что оперившийся галчонок, — вспоминает Калашников, — вылетел из родительского гнезда и упивался своей независимостью и разнообразием окружавшей меня жизни. Всё мне казалось легким, простым и доступным в этом мире. Наивности этой помогало еще и то, что на первых же порах я встретился в Иркутске с рядом значительных партийных деятелей. И разве не было удивительным, что я, деревенский паренек, сидел как равный среди известных революционеров и слушал не кого иного, как М. А. Кроля, бывшего члена „Народной воли", ученого и писателя!»655

Желая самостоятельно сделать выбор между эсерами и социал-демократами, Калашников изучает «Капитал» К. Маркса, и марксизм отталкивает его своим «вульгарным» экономическим детерминизмом656. Калашников сближается с эсерами, но среди них бушуют яростные споры. Фриденсон, глава иркутских эсеров, занимает сдержанную позицию: надо стремиться к парламентаризму. Умеренные взгляды исповедуют и Белова, и Снегов — учителя Калашникова, введшие его в среду революционеров657.

Гораздо более радикальные воззрения у Татарова: он противник какого-либо союза с либералами и сторонник беспощадного террора по отношению к власть имущим, войны на полное уничтожение658.

Татарову на одной из сходок очень ярко возражал Снегов: «Вы, товарищ Татаров, ни во что не ставите культурное и этическое учение наших вождей. <...> Как сила нашего общественного развития либерализм дал нам всё, что мы зовем прогрессом... Мы, революционеры, едва заметный ручеек в более широком течении либерализма. Вы должны уважать его, если сами хотите заслуживать уважения. Вы забываете, что мы революционеры только потому, что те, кто у власти, отняли у нас всякую надежду на спасение путем реформ».

Снегов продолжал: «„Атакуйте лакеев царя, больших и малых", — сказал товарищ Татаров. Будете ли вы убивать полицейских на посту, защищающих вашу безопасность и имущество, только потому, что некоторым из них по долгу службы полагается разыскивать вас и принимать участие в вашем аресте? Будете ли убивать армейских офицеров и подчиненных им солдат, которым положено подавлять все выступления против власти? По мнению товарища Татарова, все они лакеи царя, но сами по себе они несведущи и безвредны. Поверьте мне, наша партия никогда не победит посредством запланированных террористических актов; наша

надежда — только в силе наших идей, в нашем единстве с народом, в шансах привлечь на свою сторону армию. <...> Но важно, чтобы нас не смыло демагогическими призывами, восхваляющими чудотворную силу террора»659.

Калашников склонялся к принятию террористической тактики660. Однако желание стать террористом было еще незрелым, не до конца продуманным. Со свойственной ему самоиронией Калашников пишет: «Я не принимал во внимание, что избранный мною путь неизбежно предполагает пролитие человеческой крови. Пылая романтически-героическими идеями, я позабыл, что в моей родной деревне служил объектом насмешек для рабочих и крестьянской молодежи, поскольку был не в состоянии убить цыпленка. Мне становилось плохо, даже когда я наблюдал, как это делают другие»661.

В другом месте он добавляет, что оправдывал свой пока еще теоретический терроризм строками из Священного Писания: «Не сказано ли в Евангелии, что высшее, что может сделать человек, — это положить жизнь свою за други своя?»662

Впрочем, аргументация Снегова, а также присоединившейся к нему Беловой тоже повлияла на него, запала в душу663. Впоследствии Калашников так и существовал в ЛБО — внутренне раздваиваясь между апологетикой и отрицанием террора.

Выводит Калашников в своей книге еще двух персонажей, оказавших на него влияние в те годы. Их не удается однозначно связать с известными деятелями эсеровского движения в Иркутске, поэтому трудно сказать, насколько исторически достоверны их характеристики; возможно, Калашников прибегает к приему беллетристической типологизации, для того чтобы обозначить те идейные полюса, между которыми он метался в юности.

Первый — Вадим Петелин, острослов и насмешник, апологет индивидуализма и гедонизма. Он ненавидит любую тиранию, всякое насилие над личностью, в том числе и революционный фанатизм и морализм. Петелин полагает, что, придя к власти, революционеры установят новый деспотизм, и заявляет, что тогда будет бороться с ними. Он