В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

Рассказал я ему обо всем, чем мы располагали.　

Бурков выслушал внимательно, но решил действовать самостоятельно. Однако сделал он это слишком неумело, опрометчиво. Поспешность и даже невыдержанность Буркова чуть ли не погубила и его, и всех нас вместе с ним.　

В начала апреля в лагерь доставили пленного лейтенанта Николая Рязанова. Уже то, что он захвачен в плен еще в 1941 году, а в лагерь попал почти через год, было подозрительным. Да и жил-то он около комендатуры, в полицейском, а не в офицерском бараке, что тоже вызывало к нему недоверие. Несколько раз он заходил в госпиталь, пытался войти в доверие к некоторым пленным госпиталя, развязно говорил о себе, о своих каких-то и перед кем-то заслугах. Но мы старались держаться от него в стороне.　

А Серафим Игнатьевич не утерпел. Он часто встречался с Рязановым в землянке инженеров, куда Рязанов заходил, беседовал с ним и решил попросить у него помощи. Как-то Бурков пришел ко мне и начал доказывать целесообразность привлечения Рязанова к работе по агитации во внешней охране. Мне стало ясно, что Бурков уже многое рассказал Рязанову. Это меня насторожило.　

— Так вы что, первому встречному уже управились все рассказать? — тревожно спросил я Буркова.　

— Нет, — смутился инженер. — Он не первый встречный. Он наш же, русский, пленный. Он поможет нам.　

— Вот что, товарищ Бурков, — сказал я. — Дело идет не только о нас. Ведь за нами стоят люди. Рисковать своей жизнью мы можем, а рисковать жизнью людей, доверяющих нам, нельзя. Надо действовать более осмотрительно. Рязанову доверять нельзя. Мне кажется, он имеет связь с гестапо. Ну, посудите сами, живет в полицейском бараке, свободно всюду ходит, близок к Миллеру. Нет! Доверять ему у нас нет оснований.　

Подошли Волков, Юнин, и мы все вместе здесь же договорились: пока не трогать Рязанова, подождать, не открываться ему.　

Однако Бурков нас не послушался и решил, вероятно, действовать на свой страх и риск. Трудно сказать, какое задание он давал Рязанову и что тот обещал ему.　

23 апреля ко мне прибежал взволнованный инженер Сипягин.　

— Бурков, а с ним еще 12 человек его друзей арестованы.　

Все у нас заволновались. Быстро мы прибрали газеты, книги, бумагу, все могущее нас скомпрометировать. Ждем. Послали Базаева в комендатуру на разведку. Тот пришел и рассказал: Рязанов оказался провокатором и выдал Буркова и его группу.　

Как выяснилось, таким образом Рязанов выдал не одну группу и не в одном только нашем лагере.　

К счастью, Рязанов мало что и знал. Он не знал об инженере Сипягине, о его группе, о нас, ничего не знал о состоянии в лагере вообще. За свою откровенность поплатился лишь один Бурков. Его продержали десять дней в яме у комендатуры, а потом отправили на запад. Все десять дней, пока шло следствие, мы волновались и ходили сами не свои: выдержит ли Бурков?.. Не расскажет ли чего лишнего?　

Через Базаева мы снабжали Буркова хлебом, удалось даже послать ему маленькую записочку: «Держись, они ничего не знают». Так оно и было на самом деле. В руках гестапо не было никаких нитей. Рязанов тоже поторопился. Ему и Бурков, оказывается, многого не открыл. Однако Рязанов знал о некоторых связях пленных с татарами-охранниками, о том, что там что-то замышляется, но что именно, толком и сам не знал. Но так или иначе, а Бурков провалился, и наружную охрану немцы заменили.　

Попытка организованного побега из лагеря для нас кончилась неудачей. Ошибка товарища сорвала нам хорошо продуманный и подготовленный план.

ЛАГЕРНЫЙ БАЗАР

Есть всем и все время страшно хотелось. Я не знал ни одного дня в лагере, когда бы не думалось о хлебе. А ведь мне часто перепадала двойная «пайка» хлеба. Что же чувствовали люди в общем лагере, особенно в дни больших морозов, когда еще не было землянок?　

Но с первых дней плена люди стали приспосабливаться и искать для себя все, что можно съесть. С работы пленные обязательно приносили в лагерь кто хлеб, кто консервы, кто полено дров, а кто и охапку соломы, которая заменяла постель.　

Раз команда пленных на станции разгружала только что прибывший эшелон. Запах стоял хлебный. В больших ящиках, переворачиваемых пленными, были, очевидно, галеты. Косицкий взвалил себе на плечо и понес тяжелый ящик. Выходя из вагона, он «оступился», ящик ударился об рельсы и рассыпался. Во все стороны посыпалось печенье. Все бросились набивать карманы. Не удержалась и немецкая охрана. Гитлеровцы вообще не могут устоять перед искушением. Пленные же соревновались в изобретательности: как вскрыть упаковку, как взять побольше печенья, чтобы принести в лагерь своим товарищам.　

Около главных бараков в лагере открылся своеобразный базар. Здесь можно было купить все, что угодно. Хлебная порция в 200 граммов — вот мерило стоимости. На деньги хлебная порция стоила 30, а потом доходила и до 100 тогдашних рублей. Но денег-то пленным негде было взять. Больше всего шел обмен, обычно про деньги и не вспоминали. На базаре «торговали» положительно всем. Хлеб, печенье, консервы, мясо, конфеты, гимнастерки, брюки, шинели, даже часы — все можно найти и купить здесь. Некоторые выносили сюда свою порцию баланды с «петушком» и старались ее променять хотя бы на несколько немецких сигарет или на одну закруточку русского табачку.　

Кое-кто ухитрялся принести с работы из города даже водку, а то и бутылку самогонки. Находились «коммерсанты», которые отправлялись в госпиталь торговать чистой водой. За глоток воды из фляги брали по 25–30 рублей. Правда, спекуляция водой в госпитале скоро была замечена, и по настоянию таких врачей, как Попов, Федоров, Головинский, коммерсантов стали строго преследовать за такие дела сами пленные. Да и мы старались завезти в госпиталь побольше воды, чем сразу ликвидировали торговлю ею.　

«Базары» пришлись фашистам не по душе. Время от времени комендант с полицейскими организовывали облавы и разгоняли такие базары. Один, два, три, даже десять полицейских еще особой роли на базаре не играли и существенного вреда принести не могли. Полицейские в одиночку — простые продавцы или покупатели и наиболее активные сотрудники местного «казино», то есть заядлые игроки в «очко», другой игры они не признавали.　

Когда же появлялось 50–70 полицейских под начальством Макарова или его помощника да еще усиленные 5–7 немцами-автоматчиками, тогда базар начинал волноваться. В таких случаях торжище оцепляли. Оставляли лишь небольшие «ворота», где становился начальник полиции со своими приспешниками, и начиналась расправа.