В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

Долгое время в лагерной полиции жил Генрих Самсель. Внешним своим видом он располагал людей к себе. Но пленные сторонились его, так как Самсель носил форму немецкого солдата и считался полицейским.　

В скором времени после прибытия в лагерь Генрих заболел сыпным тифом. Против всякого ожидания, его положили не в немецкий госпиталь, а в лагерный. Сперва многие удивлялись: как же так, немец и вдруг в лагере?.. И только когда Генрих начал поправляться, положение прояснилось. Самсель не немец, а поляк. Родом он из поселка Замбжинец, Венгеровского района под Варшавой. В немецкую армию Генрих попал по мобилизации, направлен был в вспомогательный отряд, там надели на него форму немецкого солдата и хотели заставить воевать за интересы немцев. Но Самсель надежд немцев не оправдал. Из вспомогательных войск его разжаловали и направили в лагерь полицейским.　

Однако и здесь Генрих пришелся не ко двору. Нести полицейскую службу он не захотел, о чем откровенно заявил коменданту. Комендант запросил свое начальство: что делать со строптивым поляком? А пока шла переписка, сыпной тиф свалил Генриха, и он оказался на нарах рядом с нашими друзьями.　

Около нар, где лежал Генрих Самсель, всегда толпились пленные. И когда в палате не было полицейских, особенно по вечерам, начинались дружеские, откровенные разговоры. Всем хотелось посмотреть и поговорить с поляком, узнать, что и как там, в Польше, как у них живут люди, как настроены.　

— Живем, — неопределенно отвечал Генрих на вопрос Алексея Крицкого. — Земли только маловато. Многим крестьянам приходится по найму работать. Как у вас говорят, батрачить. Приходится и на заработки в город идти. Только и там трудно, безработных много.　

— Значит, вы еще при капитализме живете. Ну, а колхозы-то у вас никто организовать не догадался? — спрашивал дальше Алексей. Но видя, что Генрих не понимает русского слова колхоз, поясняет: — Почему бы вам не организоваться и не работать сообща, как у нас, в колхозах?　

— Где же сообща? — улыбается Самсель. — У бедняков своей земли почти нет. Объединять ему нечего. А богатый хозяин в кооператив не пойдет. Ему не выгодно. Так на него бедняки работают, а в кооперативе самого гнуть спину заставят.　

— А ты чем занимаешься? — слышался вопрос.　

— Я крестьянин, но земли у отца мало, и я работал в разных городах поденщиком. Специальности у меня нет.　

— А почему ты к немцам пошел? Против русских стал воевать? — спрашивает Монов, рабочий госпиталя.　

— Мне с русскими крестьянами и рабочими делить нечего. Это паны натравливают поляков на русских. По мне пусть все мирно живут. Я против Советов воевать не хочу. Поэтому и здесь очутился. Пусть фашисты сами воюют. Я славянин, нас фашисты тоже не любят и за людей тоже не признают.　

— А что это за мобилизацию Гитлер в Польше проводит? Опять себе помощников собирает. Правда это? — вмешался Алексей Крицкий.　

— Правда. Я об этом знаю. Даже присягу принимать заставляют, а кто отказывается, тех в лагерь отправляют. Меня из вспомогательных солдат разжаловали за отказ принять присягу. Многие мои товарищи тоже воевать не будут.　

— А зачем форму полицейского носишь? Зачем в полицию пошел? — не утерпел рабочий с кухни Косицкий. Он часто бывал у нас. У Косицкого много друзей было в палатах и среди рабочих, санитаров госпиталя. Мы знали это и считали Косицкого своим.　

— Носишь. Тебя заставят, и ты наденешь, — не сдавался Самсель. — Разве я по своей охоте полицейским стал? Сказали: не захотел воевать, все равно будешь нам помогать. Я ношу полицейскую форму, это верно. А скажите, кого из пленных я ударил, кому плохо сделал? Никому.　

Генрих рассказывал о своей родине, о том, что фашисты покрыли всю территорию Польши такими же лагерями, как и на оккупированной части Советской страны. В подобные лагеря гитлеровцы отправляли всех честных поляков.　

Эти беседы сводили на нет человеконенавистническую фашистскую пропаганду, преследующую цель натравить одну национальность на другую.　

В скором времени пришел приказ об окончательном разжаловании Самселя, и его отправили в Польшу — в такой же, как наш, концлагерь, только для поляков.

ВЛАСОВСКИЕ ВЕРБОВЩИКИ

В один из майских дней разнеслась весть: в лагерь пришли изменники Родины — власовцы и вербуют пленных в армию, создаваемую немцами для борьбы против советской страны.　

Дня два эти офицеры проводили беседы в общем лагере, агитируя пленных вступать в армию.　

В госпиталь мы этих агитаторов не ожидали, но нам срочно следовало определить свое отношение к вербовке пленных в фашистскую армию. И мы решили собрать свою группу. Под вечер наши люди стали пробираться на излюбленный свой чердак. Пришли Волков, Крицкий, Ешкалов, Монов, Попов, Головинский, Юнин, Емельяненко, Сипягин, Виноградов и многие другие. Были представители групп лагеря, кухни. Собралось что-то около двадцати пяти человек.　

Всех нас волновал вопрос: как это фашисты решились пренебречь международными правилами в отношении пленных и стали использовать пленных для своей армии как военную силу?　

— Товарищи! — сказал Алексей Волков. — Совершенно очевидно, что фашистам приходится туго. Вот они и ищут себе помощников. Нам надо не давать фашистам людей из лагеря. Удержать пленных от вступления в фашистскую армию — вот чему мы должны подчинить все свои дела. Ведь за первой попыткой последуют новые и, надо думать, в большем размере.　

Большинство из нас было согласно с мнением Волкова, но были и другие высказывания: некоторые предлагали пойти в армию, создаваемую фашистами, добыть таким путем оружие и потом уже идти к партизанам. Но после обсуждения все согласились с Алексеем и здесь же составили листовку. Обсудили ее на собрании и утвердили текст.　

Ночью листовку распространили среди пленных.　

На второй день утром офицеры-власовцы пришли в госпиталь. Один — в чине подполковника, второй — майор. Одеты они были в нашу советскую форму с красной окантовкой на брюках и гимнастерках, но без петлиц. На плечах широкие погоны с двумя просветами. В качестве знаков различия на погонах у подполковника по три прямоугольника, у майора по два. Своих отличительных знаков эти прохвосты еще не изобрели. Фуражки тоже были наши, советские Но вместо квасной звезды — кокарда, сделанная из белой жести. На руках немецкие перчатки. Оружия не видно, вероятно, немцы еще не совсем им доверяли. Сопровождал их немецкий офицер в чине старшего-лейтенанта, державший себя высокомерно. Подполковник и майор заметно заискивали перед ним, униженно вытягиваясь, если он обращался к ним с вопросом.　

«Делегация» попросила выстроить им весь обслуживающий персонал госпиталя. Людей построили. Майор обратился к людям с