В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

мы уже не верили, но понимали, что нашей Родине, армии, нам самим предстоят тяжелые испытания. Еще наглее стали вести себя фашистские прихвостни вроде Макарова, Яковлева, Бекешева и им подобных. Опять стали распускаться ими слухи о неспособности Красной Армии к сопротивлению, о выходе немецких войск в предгорья Кавказа и к берегам великой русской реки Волги, в район ее твердыни.　

Скоро фашистские газеты завопили о завязавшихся боях в пригороде. Нашлись в лагере люди, которые стали определять сроки окончания войны и открыто обсуждать «новый порядок», который будет теперь введен немцами в России.　

В это время положение патриотических элементов в лагере стало особенно тяжелым. Немецкие приспешники следили за каждым нашим шагом. Полицейские буквально распоясались. Плетка Макарова не знала отдыха.　

В госпитале начал работать кружок немецкого языка, созданный отделением гестапо комендатуры и являвшийся самой настоящей антисоветской организацией в лагере. Здесь под видом занятий фашисты разнузданно клеветали на советские порядки и на советских людей. В кружок принимали не всех, а только таких, кто мог быть полезен гитлеровским властям в ближайшем будущем. Начальник гестапо Дидман при помощи Курта Миллера и начальника полиции Макарова лично отбирал пленных в этот кружок. Сначала зачислили сюда человек 10–12 из врачей. Конечно, первыми в списке стояли такие, как Д. И. Яковлев, И. А. Бекешев и начальник полиции Макаров.　

На занятиях часто присутствовал сам Дидман — начальник отделения гестапо. Его присутствие ставило кружок в особые условия. Как потом выяснилось из разговоров врачей и фельдшеров, гитлеровские власти возлагали большие надежды на этот кружок. Они думали через него найти себе помощников из числа пленных, готовили, что называется, кадры. Достали откуда-то даже учебники для IX–X классов средней школы.　

Руководил этим кружком фашистский офицер. На первом же занятии этот фашист заявил:　

— Мы, немцы, народ предусмотрительный. Немецкий язык скоро будет господствующим языком в мире. Чтобы он стал доступен другим народам, сейчас разрабатываются мероприятия по упрощению языка, и скоро его легко будут понимать народы всего мира.　

В этих усложнившихся для деятельности нашей группы условиях мы снова дали ряду наших товарищей задание бежать с работы, обязательно добраться до партизанского отряда и оттуда установить связь с нами.　

Часть людей сумела бежать, выполнив, таким образом, первую часть задания. Как будет выполнена вторая часть и будет ли выполнена, нам пока ничего не было известно.　

И вот в такой тяжелый момент, когда требовалась особенно напряженная работа советских патриотов, фашисты арестовали, может быть, самого умного и хладнокровного из нас организатора и руководителя — Алексея Захаровича Волкова.　

Мы скрывали лейтенантское звание Алексея. Он называл себя рядовым бойцом. Нам казалось, что никто не знает, о том, что Волков офицер. Но, оказывается, за ним следили. Он уже давно состоял на учете в полиции. И стоило только Алексею поговорить крупно с начальником полиции Макаровым, как на второй день его арестовали.　

И повод-то для ареста, собственно, был пустяковый. После смерти одного пленного санитары палаты решали, кому отдать его сравнительно еще крепкие ботинки. Но пока санитары это решали, подошел полицейский и попытался взять эти ботинки. Все знали, что они нужны ему как ставка для игры в карты. Среди пленных поднялся шум. Подошел Волков. Узнав, в чем дело, он позвал врача палаты, и тот приказал отдать ботинки раненому, которому обувь была крайне нужна.　

Уходя, полицейский пригрозил Волкову:　

— Ты еще вспомнишь меня. Подожди…　

На другой день Алексея вызвали в полицию, с ним разговаривал Макаров, и после этого он был посажен в карцер около комендатуры.　

Все наши попытки выручить Алексея результатов не дали. Волков, разгорячившись на допросе у Миллера, и сам не стал отказываться от своего лейтенантского звания. Этого одного уже было достаточно, чтобы фашисты приняли решение направить Алексея на запад, в офицерский лагерь с еще более жестким режимом.　

Через день ко мне прибежал Базаев и торопит:　

— Сергей Александрович! Сейчас Волкова в машину сажают.　

Я побежал к комендатуре. Алексей уже вышел из карцера и стоял около машины. Он ждал меня. Обнялись, поцеловались… Говорить было трудно… Еще раз пожав мне руку и пожелав здоровья и успехов в борьбе, Алексей сел в машину. Машина тронулась. Мы остались без верного и умного товарища, утрата которого особенно тяжела была в дни наступления гитлеровской армии.　

…Я особенно больно переживал выход немцев к Волге; жена и дети мои оставались в маленьком городке Острогожске Воронежской области.　

Если раньше я сам не чаял остаться в живых, но был уверен, что семья жива и здорова, то теперь у меня не осталось и этой уверенности.　

На ближайшем к нам участке фронта все было без перемен. Здесь происходили бои местного значения. Новых пленных в лагерь не поступало. Фашистская печать неистовствовала. Правильных сведений у нас не было. А тут еще в комендатуре лагеря установили небольшой радиоузел местного значения. Громкоговоритель повесили около кухни и ежедневно в 7 часов вечера по трансляции из Барановичского немецкого радиоузла передавали последние известия. От этих известий руки опускались. Мы старались не ходить к кухне, но голос диктора доносился и до здания госпиталя. Невольно приходилось слушать.　

Только Сергей Григорьевич Смирнов, «краснобородый», не вешал головы. В такую тяжелую минуту у него находился неиссякаемый запас шуточек, прибауточек, которыми он ободрял товарищей и старался поднять дух.　

— Что, немцы на Волге?.. Враки. Ей-богу, враки. А если и на Волге, то скоро побегут, Ей-богу, побегут.　

Так наивно старался он нас ободрить.　

Насколько лжива немецкая печать, мы знали. Но тут и мы понимали: совершилось что-то важное, чему не верить было трудно. Если немцы не на Волге, то где-то недалеко от Волги,　

Что делать? Как и чем убедить наших людей в лживости немцев? Такие мысли не выходили у нас из головы. Наши листовки этого периода не оказывали на пленных большого влияния. Да, откровенно говоря, мы и не знали, о чем в них писать, у нас не было настоящих, правдивых известий о положении на фронтах.　

Как и всегда, помощь пришла от наших же советских людей.　

В лагере был молодой парень Борис Нырков, лет 20, комсомолец. В армию он пошел добровольцем. В плен взят с тяжелым ранением еще в 1941 году. Раны затянулись, и, чтобы не умереть с голоду, Борис устроился уборщиком в комендатуру лагеря. Свою работу Нырков выполнял один раз в день и в виде платы получал от коменданта лишний котелок похлебки и кусок хлеба, что было для него значительным подспорьем. Жил он, как и все пленные, в общем лагере.