В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

веревочкой, на которой сбоку висела консервная банка для баланды. Брюки, гимнастерка, белье или износились или были выменены на лагерном «базаре» на хлеб. Многие не жалели вещей, они рассуждали по-своему правильно: ведь летом в госпитале можно и без одежды лежать, а до осени доживут ли они?　

В госпитале по-прежнему не было ни матрацев, ни одеял, не было даже соломы на нарах. Положение больных пленных резко ухудшилось. Раньше все же раненый одет был более или менее сносно, ему не так жестко было лежать на голых нарах. Теперь же и шинелька у него вытерлась, да и под шинелью ничего не было.　

Единственным «прогрессом» можно считать введение парикмахеров в каждой палате. Хотя введение парикмахеров— не заслуга немцев. Сами врачи выделяли из выздоравливающих людей, умеющих стричь и брить, вручали им плохонькую машинку, ножницы, две-три полузазубренные бритвы, и парикмахер приступал к работе. Кроме того, в лагере появилась вода. Вот и все «улучшения». Даже дезкамерой не всем и не часто представлялась возможность пользоваться. Дров в лагере не хватало. Дезкамера применялась в госпитале вместо ванны, купать больных негде, да и нечем, так хоть одежду раз в месяц жарили и вшей убивали. И то казалось уж хорошо. А общему лагерю дезкамера была вообще недоступна.　

А тут еще «петушок» все больше и больше давал себя знать. Многие больные от костной муки заболевали еще острее и тяжелее. Костная мука многих свела в могилу.　

Еще осенью первого года войны в госпиталь попал к нам один из пленных — Морозов. Морозов хороший художник. Особенно удачно у него получались портреты. Он «открыл» в госпитале целую мастерскую. Наши ребята принесли ему с работы красок, кистей. И всегда он был занят, рисовал портреты, а ребята выносили их в город и меняли на хлеб. Даже немцы стали давать ему свои заказы. Два-три сеанса, и портрет был готов. А получалось у него, действительно, хорошо. Замечательны были у него карандашные рисунки, еще лучше — акварельные, но совсем по-настоящему он писал маслом.　

Николай до войны сидел в тюрьме. Когда началась война, он попросился добровольцем на фронт, был зачислен в конную армию Городовикова и, раненный под Рославлем, взят немцами в плен. Несмотря на наказание от Советской власти, как он говорил за «глупость», все же Морозов остался патриотом нашей страны. К гитлеровцам на работу не пошел. Даже, когда ему комендант предлагал уйти в город и открыть там свою живописную мастерскую, он решительно отказался. Здесь сказывалось влияние нашей группы. Он близко сошелся со мной, с Алексеем Волковым и помогал　нам, как мог. Потом мы обсудили предложение, сделанное ему комендантом, и пришли к выводу: на воле Николай сможет принести большую пользу. Мы предложили ему уйти в город, обосноваться и потом попытаться помочь нам бежать из лагеря. Николай начал проситься у коменданта об отпуске на жительство в город, но теперь тот заупрямился и не захотел отпускать.　

В начале 1943 года, после долгих хлопот, Николай все же смог получить разрешение выйти из лагеря. Открыв свою мастерскую, Николай установил с нами связь, даже прислал мешок картофеля, немного крупы. А потом связь неожиданно оборвалась, что с ним случилось — мы так и не узнали. Были слухи, что его арестовали и посадили в тюрьму. Но установить, правильны ли эти слухи, нам не удалось. Очевидно, он стал жертвой какой-либо провокации.　

Летом же 1942 года нам просто подвезло. Мы получили «дополнительное питание». В трубах госпитального здания поселились галки. Суп из молодых галчат казался нам верхом блаженства. Наш пример заразил многих. За галками установилась настоящая охота, и скоро они перестали залетать в лагерь.　

Как уже говорилось, к нам за проволоку комендант доставлял много фашистских газет и на немецком, и на русском языках. Немцы считали своим долгом «пропагандировать», «просвещать» пленных. В лагере появилось немало людей, свободно читающих и на немецком языке. Да и многие из нашей группы уже понимали немецкий язык. С помощью словарика из учебника X класса средней школы мы могли даже разобрать небольшую статью газеты. В газетах нас всех интересовало только одно: как на Волге? Немецкие сводки не давали ответа на этот вопрос, но в комментариях и сводках, публикуемых в немецких центральных газетах, часто можно было прочитать значительно больше, чем в обычной сводке. Однако центральные-то газеты к нам и не доходили.　

Эти газеты по нашему заданию изредка приносили нам рабочие, возвращающиеся из города.　

Кое у кого в лагере появились даже небольшие карты. Достаточно было иметь маленькую, хотя бы административно-политическую карту из ученического географического атласа, как на ней появлялась линия фронта; некоторые из пленных, выходящих на работу в город, раздобыли даже карманные атласы. Там фронт обозначался уже значительно точнее. И такая карта интересовала многих.　

Вокруг ежедневных немецких сводок поднимались споры, нередко переходящие в дискуссии. Многие проявляли стратегический талант в своих предположениях, предсказаниях. И что интересно: пленные редко ошибались в причинах «сокращения» или «выравнивания» фронта.　

Сегодняшнее наше предположение часто подтверждалось завтрашней сводкой. Фронт обычно «сокращался» или «выравнивался» именно там, где мы и предполагали.　

Что происходило в действительности, никто не знал, но ясно было только одно: немцы бегут. Бегут быстро, безостановочно, и теперь-то уж побегут до своей берлоги. Наша страна, наконец-то, собрала необходимые силы и стала наносить удары по врагу со всей тяжестью и несокрушимостью, на которую способны только мы, русские.　

Положение на фронтах воодушевляло, поднимало нас, но в то же время требовало от нас более активных действий.　

Куда-то пропали нытики и маловеры. Если до волжских событий такие, как фельдшера Василий Сергеев и Александр Быченков, критиковали командующих нашими армиями, спорили, то теперь их высказывания приняли совсем иной характер.　

И Быченков и Сергеев горячо любили свою страну, свой народ. Попав в концлагерь и вкусив «особого порядка» немцев, они воспылали еще большей ненавистью к врагу и старались всячески помочь своему народу. Теперь их, как и весь лагерь, занимало одно: когда немецкие захватчики будут вышиблены с территории нашей страны?　

Занимал нас всех еще и такой вопрос: пойдет ли наша армия освобождать Западную Европу?　

Комната фельдшеров превратилась в своеобразный клуб. В спорах участвовало сразу большое количество людей. И у каждого свой план, свой замысел и, конечно, одно желание — скорей бы туда, к своим, чтобы бить врага. Перестали бояться даже полицейских. Под влиянием событий на фронте и полицейские в своем большинстве приутихли.　

Сергеев часто останавливал начальника госпитальной полиции и задавал ему с самым безобидным видом вопрос:　

— Господин