В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

Начальник полиции старался его успокоить, думая, что происходящих событий Сергеев не понимает. А Василий не унимался и, желая сразить «начальника», браво державшегося при победах немцев, а теперь потерявшего свой блеск, задавал новый вопрос:　

— Господин начальник! А правду ли говорят, что красноармейцы вешают всех полицейских на телефонных столбах?..　

Даже на такой издевательский вопрос, вызывающий громкий хохот у присутствующих, прохвост не решался отвечать бранью или угрозами. Он понимал: каждый полицейский под контролем сотен глаз, и эти глаза внимательно следят за его поведением. Предатели хорошо знали: им не уйти от гнева народного. Народный гнев их настигнет, а это самый страшный гнев.　

В начале февраля 1943 года главное командование немецкой армии объявило трехдневный траур по случаю гибели шестой армии во главе с фельдмаршалом Паулюсом. Заходившие в лагерь немцы были сумрачны. Но узнавать у них о подробностях этой гибели было рискованно.　

Подробности битвы на Волге в лагерь все же проникали.　

Дня через два к нам попали центральные немецкие газеты. Там о происшедших событиях сообщалось скупо. Сводки, вопреки обычаю, были короткие, невразумительные. Точно понять смысл происходивших событий и по немецким газетам не представлялось возможным. О Паулюсе там говорилось кратко: погиб, и все. Его портрет был обведен черной траурной каемкой. Вся шестая немецкая армия тоже считалась погибшей. Во всех сообщениях чувствовались неполнота, фальшь. В скупых радиосводках, в газетных комментариях было много недосказанного, неясного. Рабочие, приходившие из города, приносили самые разноречивые сведения.　

Сопоставляя многочисленные отрывочные сведения, можно было понять только одно: советские войска бьют фашистов, бьют и в хвост, и в гриву. Немцы бегут. Об этом мы смело заговорили не только в своей группе, но и среди всех остальных пленных.　

В феврале 1943 года, вечером, санитар Васильев, выходивший в город на работу, пришел взволнованный, отозвал меня в сторону и передал листовку, сброшенную советским самолетом для населения оккупированных областей. Девушка, давшая ему эту листовку, сказала о большом разгроме немцев партизанами и в ряде районов Смоленщины. В сравнительно широкой по формату листовке-газете подробно описывались все события на Волге.　

Здесь же было помещено несколько фотоснимков. Многое из недосказанного немцами теперь прояснилось. На одной фотографии показывался момент допроса маршалом артиллерии Вороновым фельдмаршала Паулюса, на второй виднелись многочисленные колонны немцев, сдавшихся в плен советским войскам.　

Трудно передать, с какой жадностью, с каким интересом и с каким восторгом читали мы столь желанное послание со своей любимой и такой далекой от нас, как нам тогда казалось, Родины.　

Радостная весть не имеет крыльев, но она быстро летит. Один за другим к нам в госпиталь приходили товарищи. Некоторые со слезами радости обнимали и поздравляли друг друга с победой и тут же крепко целовали первого вестника — Васильева. Света в здании госпиталя ночью не было. Здесь горела только маленькая коптилочка, и около нее целую ночь толпились люди. Листовка взволновала нас и настоятельно потребовала от нас сделать эту радость достоянием всего лагеря. Тут же у стола мы составили небольшую прокламацию, и к утру ее читал весь лагерь.　

«Загудел» госпиталь, заговорили и в общем лагере. Волжская битва не сходила ни у кого с языка. Радостная весть действовала, как живительный бальзам. Многие лежачие больные, казавшиеся до того безнадежными, услыхав о событиях на Волге, поднимали голову и буквально на глазах оживали.　

Если советские люди и в неволе не теряли своего лица, оставались верными своей стране, своему народу и с нетерпением ожидали возможности активно включиться в борьбу против фашистов, иное положение приходилось наблюдать среди перешедших на работу к фашистам. Человек, дрожащий за свою шкуру, в конце концов готов на любую подлость и низость. В своем абсолютном большинстве полицейские — трусы и шкурники. Февральские события подействовали и на полицейских. Среди них наблюдалось открытое беспокойство. Боясь за свое будущее, чуть ли не половина из них открыто зароптала на свою судьбу и начала явно заигрывать с пленными. Но нашлись и такие, которые на возбуждение пленных ответили новыми расправами и жестокостями.　

Однако жестокость полицейских уже мало устрашала пленных. Пленные открыто, в глаза называли полицейских предателями, изменниками и грозили им расправой народа и приходом советских войск.　

Фельдшер Сергеев решился «разыграть» даже начальника полиции Макарова, хотя «розыгрыш» мог окончиться плачевно не только для него, но и для других.　

Взяв немецкую листовку, где сообщалось о взятии немцами героического города на Волге еще в августе, и, выбрав время, когда Макаров в сопровождении полицейских и немецкого унтер-офицера совершал свой обычный обход госпиталя, Сергеев обратился к немецкому сатрапу:　

— Господин Макаров! Можно попросить у вас разъяснения? — и стал по команде смирно, вытянувшись в струнку.　

— Пожалуйста! Что вам угодно? — с готовностью ответил Макаров, и на его жирном лоснящемся лице заиграло некоторое подобие улыбки. Немецкий цепной пес любил, когда перед ним вытягивались, а тут еще рядом фашист стоит и смотрит.　

Мы тоже были в палате, стояли в стороне и молча наблюдали. Сергеев с невинным видом протянул листовку о взятии немцами города-героя и спросил:　

— Когда же советские войска вернулись в город?　

Ведь о таком факте нигде не сообщалось, я внимательно читал все немецкие сводки.　

— Было дело. Было. Вы плохо читаете немецкие сводки. Они не врут. Но успокойтесь. Оставление города — просто военный маневр, — елейным голоском пытался успокоить больше себя, чем Сергеева, Макаров.　

А Сергеев, продолжая разыгрывать из себя доверчивого простачка, с таким же невинно-простодушным выражением лица продолжал:　

— Господин начальник лагерной полиции! Можно еще один маленький вопросик задать?　

— Пожалуйста! Пожалуйста! Очень рад разъяснить непонятное.　

— Господин начальник полиции! Что будет с вами, когда сюда придут советские войска? Куда вы денетесь? Неужели побежите в Германию с немцами? Ведь они своих слуг с собой, говорят, не берут?　

Сначала Макаров, как видно, не понял. До него не сразу дошел издевательский смысл вопроса. Потом маленькие глаза Макарова помутнели, бычья его шея надулась, сам он покраснел, молча развернулся и изо всей силы ударил Сергеева по голове. Сергеев, как подкошенный, упал. А Макаров, ни слова не говоря, повернулся и пошел к выходу. За ним так же молча последовала и его свита.　

Мы подбежали к Сергееву. Но он уже пришел в себя. Правда, ухо оказалось рассеченным, кровь заливала лицо и грудь, но сам он улыбался.　

Мы стали укорять его за необдуманный поступок. Сергеева мы считали своим, хотя он активного участия в нашей группе и не принимал. Много раз его уговаривали различные вербовщики перейти на службу к немцам, предлагали даже