Подлинная история оккультизма XX века. Свет с Востока - Рафаэль Кормак

Жизнь и смерть», где описаны попытки автора вступить в контакт с умершим сыном Раймондом. Книга Лоджа пользовалась большой популярностью у арабских спиритуалистов в начале 1930-х годов, и имя Раймонда было хорошо известно практически всем спиритуалистам Ближнего Востока. Почти невозможно, чтобы доктор Дагеш, который в 1930-е годы много читал о спиритуализме, не был знаком с книгой Лоджа. Халим Даммус точно ее читал[378]. Возможно, Раймонд с талисманов Дагеша был духом-хранителем из книги Оливера Лоджа.

Несмотря на все религиозные элементы, «дагешизм» редко провозглашал себя новой религией. Его последователи не использовали публично слово «религия», предпочитая более расплывчатый термин «послание». Формального обращения не существовало, и последователи дагешизма могли и дальше исповедовать свои религии, если на то было их желание. Одним из центральных – и наиболее понятных – принципов дагешизма была вера в фундаментальное единство всех религий. Дагешисты верили, что могут положить конец фанатизму, шовинизму и сектантству, объединив различные веры под одним знаменем.

Такой радикальный антисектантский посыл способствовал росту популярности доктора Дагеша в Бейруте, чего он не сумел добиться в Палестине. В начале 1940-х годов в Ливане было очень востребовано движение, которое смогло бы сломать религиозные барьеры. С 1920-х годов, когда страна впервые официально отделилась от Сирии, в Ливане шли дискуссии о том, что могло бы определить нацию. Снова и снова возникала идея, что нацию определяет главным образом религиозное разнообразие. Ливан был настоящим оплотом типично османской «конфессиональной» системы – здесь мирно сосуществовали христиане-марониты, православные, армяне, мусульмане-шииты и мусульмане-сунниты, друзы и евреи. В 1932 году в Ливане насчитывалось восемнадцать различных общин. Чтобы государство продолжало сохранять единство, с этим разнообразием нужно было обращаться очень осторожно. В первой конституции, составленной под французским мандатом, утверждалось, что христиане и мусульмане должны быть представлены в парламенте одинаково и все конфессиональные группы также должны иметь пропорциональное представительство. В 1943 году, когда Ливан обрел независимость от Франции, этот слегка расплывчатый пункт был сформулирован более конкретно в так называемом «Национальном пакте». В этом соглашении – неформальном, но исполняемом – говорилось, что президент страны должен быть христианином-маронитом, премьер-министр – мусульманином-суннитом, а глава парламента – мусульманином-шиитом. В пакте устанавливалась пропорциональная система представительства в парламенте, где соотношение христиан и мусульман составляло шесть к пяти. Это соглашение было искренней попыткой обеспечить нормальное будущее разных общин, но во многих отношениях оно было несовершенно, ведь оно закрепляло важность религиозных убеждений для политической деятельности.

Пока политики с трудом пытались соблюсти этот сложный религиозный баланс, дагешизм предложил народу простое решение – объединить все религии в одном движении. Своим последователям доктор Дагеш советовал выйти за рамки собственных религиозных традиций, чтобы найти нужные ответы. Христианам и евреям, к примеру, он говорил, что в Коране содержится масса истин, которым нужно следовать. Ни одна религиозная доктрина не должна ограничиваться собственными предубеждениями. Большинство первых последователей доктора Дагеша были христианами. Пытаясь доказать преданность новому движению, многие из них приняли мусульманские имена. Халим Даммус стал называть себя Хасаном в честь древнего мусульманского поэта Хасана ибн-Табита, спутника пророка Мохаммеда. Некоторым христианам было неприятно видеть, как последователи доктора Дагеша христианского вероисповедания с таким жаром воспринимают и пропагандируют учение Корана. Пошли разговоры о том, что главная идея доктора Дагеша – обратить христиан в ислам[379].

Подобные нападки со стороны традиционных религиозных общин не могли скомпрометировать послание дагешизма, в котором прогрессивным жителям Бейрута предлагалось нечто совершенно революционное и очень привлекательное. Новые идеи для новой эпохи помогали избежать ошибок, совершенных разными религиями в прошлом. В дагешизме не было священников, никого не называли «неверными» и ко всему человечеству относились с уважением. Один сторонний наблюдатель, рассуждая о привлекательности дагешизма, отмечал, что «эта новая религия отличается от всех остальных, поскольку не имеет сходной ужасной истории… В отличие от ислама, христианства и иудаизма, никто из противников новой веры не был убит»[380]. Поразительные способности доктора Дагеша вкупе с его нетривиальными религиозными идеями быстро привлекли внимание журналистов. Все говорили о новом святом: кто-то был знаком с ним лично, а кто-то слышал о тех, кто был знаком с ним. Но такая популярность странного гипнотизера многих смущала.

Летом 1942 года дагешизм приобрел самого высокопоставленного адепта – художницу и поэтессу Мари Хадад. Халим Даммус был известным писателем, но Мари Хадад происходила из истинной ливанской аристократии. Ее отец, Антуан Киа, основал один из крупнейших банков Бейрута. Она общалась с теми, кто входил в высшие эшелоны ливанской политики. Ее брат, писатель и интеллектуал Мишель Киа, был членом комиссии по составлению ливанской конституции 1926 года и имел прямое отношение к формированию религиозной системы управления страной. Ее сестра, Лаура, попала в высшие политические круги Ливана, когда вышла замуж за Бишару аль-Хури, маронита, адвоката и политика, получившего образование в Париже. В 1943 году аль-Хури стал первым президентом независимого Ливана и архитектором «Национального пакта». Аль-Хури, «невысокий, но властный», считался «самым выдающимся политиком» Ливана[381]. Семейное древо Мари Хадад напоминало карту улиц центра Бейрута.

До встречи с доктором Дагешем Хадад занималась творчеством, что было характерно для женщин ее класса. Но она добилась больших успехов и получила международное признание и как художница, и как поэтесса. В 1933 году она устроила персональную выставку своих картин в престижной парижской галерее Жоржа Бернхайма. Ее холсты – импрессионистские натюрморты, красивые ливанские пейзажи и интереснейшие портреты бедуинов – выставлялись в галереях Парижа, Бейрута, Лондона и Нью-Йорка. Одна из ее картин и сегодня хранится в известном музее Орсэ. В 1937 году, когда ее репутация художницы окончательно устоялась, она продемонстрировала и литературный талант – опубликовала книгу прозы и поэзии «Ливанские часы». Это были ностальгические воспоминания о детстве. Книга получила хорошие отзывы во французской прессе. Один критик замечал, что Хадад, «доказав свой художественный талант», демонстрирует «столь же высокую писательскую одаренность»[382].

С момента обращения в дагешизм Даммус бомбардировал всех известных ему писателей бесконечными рассказами о духовном послании нового гуру. Мари Хадад была одной из его собеседниц. Поначалу она была настроена скептически, но потом поддалась на уговоры и согласилась посетить доктора Дагеша. Она пришла вместе с мужем, Жоржем Хададом. Они хотели воочию убедиться в духовной силе нового святого. Доктор Дагеш знал, что его гости занимают очень высокое положение, и продемонстрировал себя с наилучшей стороны. Он привел гостей в комнату для сеансов и предложил Жоржу Хададу подумать о чем-то из своего дома, чего ему хотелось бы. Жорж выбрал керамическую фигурку, которая лежала в его кабинете в запертом ящике. Вслух он об этом не говорил. Он думал об этой фигурке – и вдруг точно такая же фигурка материализовалась в