Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин

запада) от этих частей, ударить по Красноярску и прорвать завесу до прихода им на помощь советских войск. Обсудив положение, решили принять второе положение: с нашими войсками вступать в бой с советскими менее утомленными и лучше снабженными частями, имея в тылу красноярский гарнизон, было не только рискованно, но положительно не выгодно, в случае неудачи или даже полууспеха наши части будут в безысходном мешке, что грозит через день-два обратиться в полное окружение… Так рисковать мы не могли… Между тем даже неудача атаки Красноярска давала нам возможность обойти город и хотя бы под огнем, но все же уйти на восток. Зато удача давала нам кроме свободного хода еще и возможность отбиться от наседающего врага с запада: как-никак мы по занятии нами Красноярска поставим между нами и противником реку Енисей, который даже и в замерзшем положении представляет, благодаря крутизне своих берегов, достаточно солидную преграду…

Итак, решено — атаковать с наличными силами Красноярск. 4 января предоставлено на сосредоточение атакующих частей и занятие ими исходного положения, а 5-го с утра атака.

Штурм, удар должна наносить 4-я Уфимская дивизия генерала Бангерского{92} со спешенными частями 2-й Уфимской кавалерийской дивизии генерала князя Кантакузена.

В Уфимской дивизии всего два батальона плюс один батальон ижевских добровольцев (пополнение).

У кн[язя] Кантакузена 450 сабель. Артиллерии нет, — во время похода были брошены все орудия. Патронов ограниченное количество.

Вержбицкому послано приказание, оставаясь у Заледеева, зорко следить за противником с запада, а при начале общей атаки на Красноярск принять в ней участие. Вержбицкий имел одно орудие, но без снарядов оно было, конечно, бесполезно.

Исходный пункт для атаки намечался разъезд Бугач[175], что в 3–4 верстах от города: к этому пункту все части должны были сосредоточиться и здесь переночевать.

Других частей для удара не было: лишь в ночь на 6 января по тракту могла подойти 8-я Камская дивизия, но это не наверное.

Выжидать полного сосредоточения нельзя — советские части с запада идут на хвостах наших арьергардов.

4 января

Отдав накануне все распоряжения лично генералу Бангерскому, ген[ерал] Войцеховский вечером, когда уже стемнело, выехал в деревню Бугач (от разъезда находится в 3 верстах), где на ночлег по последнему донесению[176] должны были остановиться пехотные части Уфимской дивизии. Ночь, снег, ни зги не видно, запрещено было разводить костры; вперед выдвинуто слабое охранение, скорее наблюдение простое, чтобы противник, паче чаяния, не застукал внезапно… Конница неизвестно где…

На месте еще раз генералы проштудировали все «за» и «против» завтрашнего дня: волновались все страшно, ведь от этого удара зависела судьба всех наших эшелонов. При Войцеховском отдаются[177] последние распоряжения. Тут же получено было донесение от охраняющих частей: мерзнут в снегу; снег так глубок, что не представляют себе, как завтра пойдут в атаку.

Единственное у всех желание, чтобы завтра противник тоже вышел вперед, а не ожидал бы подхода наших атакующих частей к самой окраине города. Польскому командованию было послано уведомление о завтрашней атаке. Оттуда пришло предупреждение, чтобы наши части не входили в нейтральную полосу, за которую почиталась полоса отчуждения возле ж[елезно]д[орожного] полотна. Значит, не обогреться во время боя, а самое главное, некуда девать раненых: мы предполагали их сдавать на перевязочный пункт, открыв таковой на разъезде Бугач. Все это сильно менялось благодаря вмешательству поляков. Но ничего не поделаешь, надо примириться с положением.

Поздно ночью Войцеховский вернулся на ст[анцию] Минино, в эшелон, прозябший и злой, а главное, полон нехороших предчувствий: и поляки злили своим требованием, и кн[язь] Кантакузен черт знает куда запропастился со своими горе-кавалеристами; но главная беда даже не в этом — Войцеховского беспокоила нежная привязанность «уфимцев» к своим саням. «Я никогда не терпел спешенную конницу и находил, что она всегда, лежа в цепях, имеет глаз не вперед, к противнику, а назад, к своим коноводам… а потому они всегда были плохой пехотой. Думаю, что и завтра мои „уфимцы“ (Войцеховский командовал уфимскими дивизиями во время весеннего наступления к Волге, в армии генерала Ханжина…) будут сильно оглядываться назад, ведь там их семьи и больные товарищи…»

Чувствовалось, что сердца на предстоящий решительный и ответственный бой не было ни у начальников, ни у бойцов.

Под утро прискакал конный[178] с донесением, что слева подошел отряд особого назначения генерала Макри и спрашивает, что ему делать завтра. Конечно, никаких колебаний у Войцеховского не было — он подчинил Макри генералу Бангерскому, а ко мне обратился с вопросом — как мог попасть туда в район предстоящего боя Макри. Я высказал близкое к истине предположение, что Макри, очевидно, уже свернулся для движения на Красноярск, но, увидя заминку в пехоте и все приготовления к бою, видимо, колеблется, что ему дальше делать: просто уйти или уклониться от участия этот новоиспеченный генерал не решался, а мог бы свободно, сочинив позже какую-либо историю. И вот он находит выход: авось его освободят, и тогда он в одну ночь очутился бы за Красноярском. Но почему он самостоятельно не ринулся в город, очевидно, имеет донесения, не благоприятствующие подобной и свойственной его характеру авантюре. А ведь до сего времени все его донесения были оптимистичны до глупости: кто-то из его лазутчиков все время нас уверял в полном развале красноярского гарнизона. Или Щетинкин его напугал, или просто эти сведения досужего разведчика наконец были проверены.

Спалось скверно: это было первое боевое испытание для наших частей после долгого перерыва, и испытание нельзя сказать чтобы в благоприятной обстановке. Можно было легко сковырнуться и промахнуться в своих расчетах.

5 января

Рано утром, еще было совершенно темно, я получил донесение из Красноярска, что противник вчера после долгого митингования решил все же выдвинуть наиболее боеспособные части вперед, навстречу нашим войскам, чтобы предупредить их контрударом вне городской черты… Всего было выдвинуто 300–400 винтовок, но с несколькими пулеметами, а сзади этого участка были довольно откровенно поставлены, прямо на окраинных уличках города, два орудия. Это обстоятельство должно было, по мнению революционной власти, сильно поднять дух у гарнизона и в передовых частях. Особенно долго и упорно пришлось убеждать товарищей выйти за городскую черту — сильно не хотелось покидать тепленьких гнезд и только нагайки партизан Щетинкина придали этому решению некоторую стройность и толковость при исполнении.

Остальные части гарнизона притихли: одни делали вид, что вся эта «кутерьма» их мало касается (они, по всей вероятности, уже запаслись в глубинах своих карманов удостоверениями о насильственной мобилизации…), другие, и таких было