Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин

большинство, волновались и по фронтовой привычке, благо что пора-то была революционная, ругали начальство — комиссаров. И все, конечно, сетовали на загадочное поведение партизан Щетинкина: последний не проявлял никаких признаков жизни и деятельности, приняв на себя совершенно добровольно роль наблюдателя — чем вся эта затея кончится. Единственная его помощь была в том, что он наблюдал за поведением польских эшелонов, которыми была набита вся станция. По существу говоря, если бы поляки были более дальновидны (скажу откровенно, так же как и чехи, командованию которых сильно недоставало этого драгоценного качества), то они могли бы провидеть, что наша неудача им ничего не давала, это в лучшем случае, а в худшем — она ухудшала и их позицию: победители, конечно, задерут нос и начнут придираться к «союзникам» (и весьма недавним) этих белых, с которыми они, «краса и гордость», только что так быстро разделались. Наоборот, наша удача открывала те же возможности и союзникам, что и нам, т. е. беспрепятственное движение на восток… Я до сих пор не понимаю, не уясняю того мышления, которое привело чешское и польское командование к столь пагубному решению — искать себе союзника на красной стороне…

Но польские стрелки мирно и тихо сидели по своим теплушкам, и их начальство прятало голову под крыло, как страус, закрывая глаза на действительность, а последняя была ниже среднего: по перронам станции разгуливали с вызывающим видом красно-бандиты и зло высмеивали союзническое войско. Отсюда легко было сделать вывод, как себя будут вести те же бандиты после удачи их на фронте. Кроме всего союзникам надо было еще учесть и появление в случае нашей неудачи на улицах и площадях города регулярных войск Красной армии, начальники которой не склонны были ни к сентиментальностям, ни к особой симпатии к «защитникам мирового капитализма» и (это главное) вели себя как распорядители всего Красноярска, еще не занимая его…

Сильно, говорят, подняло дух гарнизона еще одно обстоятельство: нас сопровождали большие колонны на санях с беженцами, а также различные команды — беглецы из Томска, принадлежащие к 1-й армии Пепеляева. Когда вся эта масса, как и мы, уперлась в Красноярск, остановилась и в ее толщу начали проникать слухи, что дальше не пускают, естественно их охватила паника и среди них досужие лица стали распускать слухи, что их ожидают с благожелательным нетерпением в Красноярске. И вот, под влиянием этой обстановки, вся эта оголтелая и безначальная, никем не руководимая масса ринулась в город сдаваться на «милость победителя». Что и как с ними поступали — мы узнавали сейчас же: все эти толпы сгонялись на площадь, их регистрировали, группировали и отправляли в концентрационный лагерь, так называемый Военный городок, находящийся верстах в трех ниже по течению Енисея, на его правом берегу. Там, а также еще и в городе и по пути всех беглецов «осматривали», раздевали, обирали и затем предоставляли самим себе…

Донесение о выдвижении некоторых частей гарнизона Красноярска вперед немедленно было мной передано генералу Бангерскому, связь с ним поддерживалась по телеграфу и по телефону, а также и на паровозе до станции (разъезда) Бугач. Бангерский ответил, что он очень рад этому обстоятельству и желал, чтобы из города выдвинута была возможно большая часть…

Затем началось наступление наших частей вперед, к разъезду Бугач, откуда началось развертывание. Мы, затаив дыхание, ожидали первых выстрелов: у нас на разъезде сидел свой офицер.

Отряд[179] развернулся так: по полотну, т. е. влево и вправо от него, занимая и полосу отчуждения (мы[180] наотрез отказались исполнить пожелание-требование польского командования), развернулись «уфимцы» — пехота, далее влево (к северу) кавалеристы кн[язя] Кантакузена и еще дальше влево с[о] значительным перерывом генерал Макри, сильно загнувший свой левый, внешний фланг вперед. Главный удар намечен был на городские огороды — влево от ж[елезно]д[орожного] полотна, по ним предполагалось[181] проникнуть почти незаметно в самый город и сразу разрезать оборону города на две части.

Началось движение с большими трудностями, особенно в коннице: она шла по чистому полю, удаленному от кустарника и от каких-либо построек, а потому обильно занесенному снегом: кавалеристы, вообще менее склонные и привыкшие к хождению пешком, совершенно тонули в сугробах. Они начали отставать. Цепи противника начали ясно вырисовываться на снегу, кроме того, их местоположение было обнаружено еще с вечера по кострам, которые они разожгли, не удержавшись, чтобы не обогреться.

Первые выстрелы с прицелом маловероятного поражения открыл противник. Зацокал пулемет. Наши молчали — надо было беречь патроны, да и тяжко было при ходьбе по глубокому и рассыпчатому, как сухой песок, снегу стрелять.

Нам было прислано[182] всего два донесения: одно — в самом начале — радостное, о том, что конница Кантакузена нашлась и двигается на свое место. Второе — часа в три дня было у меня на столе — грустное: наши цепи бодро продвигались вперед, цепи противника, не выдержав нашего молчаливого наступления, поспешно начали отходить на городские окраины… и вдруг со стороны Красноярска появился дымок броневика[183] и начал быстро-быстро приближаться к нашим цепям. Цепи залегли и начали волноваться, посыпались вопросы — «кто это, зачем это?!.». Бангерский[184] находился за ударной частью, ближе к ее левому флангу, т. е. значительно вне полотна ж[елезной] д[ороги], а потому не мог ни выяснить, ни дать подобающий ответ. Броневик между тем, подойдя на уровень наших цепей, остановился и начал выпускать пары с большим шумом, как это всегда делают машинисты всего мира…

Цепи остановились, и двинуть их вперед не было сил. Некоторые мелкие и наименее стойкие части послали своих людей с приказанием пододвинуть ближе сани. Все это до генерала Бангерского[185] дошло слишком поздно. Ясен для него стал лишь один реальный и печальный факт: дальше двигаться части фронта, ближайшие к полотну ж[елезной] д[ороги], не желают или почему-то не могут. Броневик стоял на месте и по всем признакам наблюдал за боем, но какой он, «красный» или союзный, т. е. польский, никто сказать, а главное, передать в ближайшие к полотну цепи не мог.

Затем через некоторое время броневик медленно поплыл дальше на запад, т. е. в тыл наших цепей. Стало совсем жутко. Нервы не выдержали: кому-то почудились, а быть может, это и имело место, поручиться никто не может, выстрелы с броневика, и он двинулся снова вперед к Красноярску. По нему открыли стрельбу уже наши цепи, броневик, ясно, начал отстреливаться и замедлил ход. Цепи не перенесли этого испытания и быстро пошли к саням, которые, будучи пододвинуты ближе, сильно