Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

15 июля 2022

Послевоенная путинская Россия – то, о чем меньше всего хочется думать, хотя ничего более реалистичного за горизонтом нет. Договорились же по транзиту зерна, однажды и по прекращению огня договорятся. Обменяются последними пленными, отложат обсуждение спорных территорий, решат что-нибудь с газом и какими-нибудь самыми одиозными санкциями, доволен никто не будет, но, с другой стороны, мир, пусть и на время.

Меньше всего опасений вызывает именно то, что первым приходит в голову. Перспективы травмированного общества, роль вернувшихся ветеранов, массовый Z-реваншизм и общенациональный ПТСР – как-то по умолчанию все ждут чего-то такого, но, может быть, и не стоит ждать. Для посттравматического синдрома нужна травма, а само ее существование до сих пор под вопросом, и, за вычетом наиболее социально активных граждан любых взглядов, оснований относиться к войне как к общенациональному потрясению, возможно, и нет. Украинская кампания, конечно, отличается от сирийской и по масштабу, и по близости, нельзя забывать, что война уже неоднократно прорывалась на российскую территорию, но даже обстрелы Белгорода и приграничных сел с человеческими жертвами не стали (понятно, что прежде всего благодаря медийной подаче или даже неподаче) народной бедой, и сравнение с Сирией здесь хоть и кощунственно, но уместно – ну да, экспедиционный корпус отстаивает российские интересы где-то далеко, люди, у которых «такая профессия – родину защищать», делают свою работу, общество живет своей жизнью и, чем дольше воюют, тем меньше поводов о них вспоминать. Окончание войны, пусть даже и смазанное до «освобождения ДНР и ЛНР» или чего-то еще более невнятного, и не претендует на то, чтобы быть часом избавления или возвращения к «нормальной жизни» – колебания нормальности людям привычны (не забывайте, что войне предшествовали два ковидных года), и когда Путин объявит о выполнении поставленных перед армией задач, это будет просто новость в программе «Время», а не повод выбегать на улицу, обниматься и устраивать народные гуляния. Людей, которые сверх меры драматизируют происходящее, в любом случае меньше, чем тех, кто относится к не касающимся их напрямую событиям как к погоде, и последним никакую травму преодолевать не надо, и нет, здесь речь далеко не только о тех, кого с подачи Суркова несколько лет назад стали называть глубинным народом; грань между «простыми» и «непростыми» людьми гораздо менее четкая, чем принято думать, и на каждого пламенного гражданина с принципиальной позицией приходится не только тысяча Иванов Ивановичей, которые ходят на завод или копаются в огороде, ни во что не влезая и ни на что не претендуя, но и столько же Петров Петровичей, у которых или собственный бизнес, или престижная работа подразумевает более осознанную, чем у Ивана Ивановича, пассивную лояльность, включающую в себя как минимум молчание по тем поводам, по которым в политизированной среде принято орать, и точно такое же отношение к политике как к погоде – ну, как у тех рестораторов, которые всегда понимали, когда нужно закрыться, чтобы веранду не задело разгоном митинга (или подписать, что нужно, когда задержанных активистов прессуют не по политическим статьям, а по ущербу Мосгортрансу или тем же ресторанам). Иваны Ивановичи и Петры Петровичи не похожи друг на друга, но в главном едины, и это им предстоит, когда будет объявлено об окончании СВО, даже не начинать, а продолжать жить нормальной жизнью, как бы она ни отличалась от того, что есть сейчас и что было до войны.

Первая послевоенная задача, которая встанет перед властью – заполнение той политтехнологической и медийной пустоты, которая образуется после прекращения военной невротизации. Опыт показывает, что технологические умения и, что, пожалуй, даже и важнее, вера в их всесилие составляют основу поведения российской власти, и если, допустим, война заканчивается в четверг, то на следующий же день, в пятницу, общество окажется лицом к лицу с новой захватывающей проблемой, которая станет поводом и для ссор, и для надежд, и для гнева, и для злорадства – может быть, в первый послевоенный день мы, забыв об Украине, станем обсуждать громкую отставку или посадку, а может, в каком-нибудь регионе случится что-нибудь безотказно резонансное межнациональное, и военкоры из-под Славянска, не снимая бронежилетов, помчатся в очередную Кондопогу, которую Бастрыкин возьмет, конечно, под особый контроль – бывало же такое. Ретроспективный взгляд на довоенную историю путинской России подтвердит, что типичное ее состояние – калейдоскопическая смена ключевых пунктов повестки, и даже одни и те же люди (сейчас дуайеном этого корпуса бесспорно стал Дмитрий Медведев) могут, когда надо, быть либералами, а когда надо – ястребами, и никого это, по большому счету, не смущает.

Оттепели, наверное, ждать стоит – понятно, потешной, пародийной, имитационной, но если в послевоенной России перезапустится «Эхо Москвы» с Алексеем Венедиктовым, закроются несколько самых дурацких уголовных дел (прекратят, скажем, розыск Евгения Киселева), разблокируют соцсети компании Meta и отдадут вернувшимся из эмиграции артистам какой-нибудь малозначимый театр – это ведь тоже изменит Россию до неузнаваемости, и дальше можно будет спорить, в какой мере случившаяся оттепель достаточна, чтобы перестать смотреть на власть так же бескомпромиссно, как это было принято нынешней весной. Подточит бескомпромиссность, скорее всего, и снижение интереса к российско-украинским делам на Западе. Когда мы узнаем, что латвийский издательский концерн в новом сезоне режет косты и, в частности, закрывает «Новую газету. Европа» – у кого повернется язык в чем-нибудь обвинять возвращающихся в Москву журналистов, которые, пока Муратов передоговаривается с «Ростехом», устраиваются в ТАСС и РИА?

Открытым пока остается вопрос о новых границах общепризнанно допустимого насилия – вырастет ли преступность по мере возвращения домой ветеранов СВО и по мере миграции в не затронутые войной российские регионы жителей разрушенных городов Украины – в прошлом обычных обывателей, теперь в значительной мере деклассированных, подверженных всевозможным социальным рискам, в том числе криминальным. Наверное, грабить и убивать станут чаще, но не настолько, чтобы был повод говорить о невероятно резком росте преступности, тем более что и полиция (с Росгвардией) не станет сидеть сложа руки, будут приняты меры по усилению и обогащению, больше новых штатных единиц, больше нового оружия и спецтехники, больше денег – а новые кадры как раз с войны, с ними-то проблем не будет. Отдельно, наверное, стоит думать о новом сезоне политических убийств, и опыт зачисток заметных фигур «русской весны» после 2014 года располагает к тому, чтобы не удивляться, когда власть тихо избавится от какого-нибудь излишне активного позывного или, скажем, военкора, а уж говорить об