Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Константином Сергеевичем, я боюсь, мы никогда не сойдемся. Он в «мире» видит какое-то всеобщее лекарство, панацею, альфу и омегу русской жизни, а я, признавая его особенность и свойственность — если так можно выразиться — России, все-таки вижу в нем одну лишь первоначальную, основную почву, но не более как почву, форму, на которой строится, а не в которую выливается государство. Дерево без корней быть не может; но К. С, мне кажется, желал бы видеть корни на ветвях. П_р_а_в_о л_и_ч_н_о_с_т_и и_м[78], ч_т_о н_и г_о_в_о_р_и, у_н_и_ч_т_о_ж_а_е_т_с_я, а я з_а э_т_о п_р_а_в_о с_р_а_ж_а_л_с_я д_о с_и_х п_о_р и б_у_д_у с_р_а_ж_а_т_ь_с_я д_о к_о_н_ц_а (Вестник Европы, 1894, февраль, с. 495)7.

В письме от 1 ноября 1856 года (уже из Парижа) важно отметить следующие строки: «Что касается до меня, то пребывание во Франции произвело на меня обычное свое действие: все, что я в_и_ж_у и с_л_ы_ш_у, к_а_к-т_о т_е_с_н_е_е и б_л_и_ж_е п_р_и_ж_и_м_а_е_т м_е_н_я к Р_о_с_с_и_и, в_с_е р_о_д_н_о_е с_т_а_н_о_в_и_т_с_я м_н_е в_д_в_о_й_н_е д_о_р_о_г_о…» (там же, с. 496)8.

В связи с таким настроением проявилось у Тургенева в ту пору и отрицательное отношение к тогдашней (наполеоновской) Франции, к Парижу и французской литературе, об оскудении и измельчании которой он в резком тоне говорит в письме от 8 января 1857 года (из Парижа). Здесь находим такие выражения, как: «дребезжащие звуки Гюго», «хилое хныканье Ламартина», даже — «болтовня зарапортовавшейся Санд»… «Общий уровень нравственности понижается с каждым днем, — читаем тут же, — и жажда золота томит всех и каждого, — вот вам Франция!» (Вестник Европы, 1894, февраль, с. 488)9.

Все это рисует нам особое настроение Тургенева, такое, которое как раз было под стать для создания фигуры «славянофила» Лаврецкого, для воспроизведения — в известных чертах — парижской жизни его жены, Варвары Павловны, для сатирического изображения — в лице Паншина — поверхностного, пошлого западничества, — вообще для того, чтобы взять надлежащий тон и найти строй тех дней и чувств, которые так поэтически, можно сказать — «музыкально» выражены в романе «Дворянское гнездо».

5

Вернемся к роману и присмотримся ближе к тому, что представляет собою Лаврецкий.

Напрасно будем искать у него, да и вообще в романе славянофильской доктрины, своеобразной «философии истории», разработанной Ив. Киреевским, К. Аксаковым, Хомяковым, их идеалистического «византизма» и т. д. Взамен всего этого находим ярко выраженное тяготение к России, «чувство родины», отвращение к сутолоке западноевропейской (парижской) жизни и то настроение, которое выше мы отметили у самого Тургенева в 1856–1857 годах, то есть непосредственно перед тем, как идея «Дворянского гнезда» и тип Лаврецкого стали складываться в его уме.

В главах XVIII–XX описан, с необыкновенным мастерством в передаче ощущений и настроения, приезд Лаврецкого в деревню.

Перед нами картина русской дореформенной деревни, с ее патриархальным складом… или, вернее, деревенской жизни помещика-дворянина, барина-идеалиста, который после треволнений и разочарований столичной и заграничной жизни возвращается, одинокий и грустный, на родное пепелище и ищет отрады одиночества в старинном господском доме, давно необитаемом, в старом тенистом саду, давно запущенном. Он хочет отдохнуть душою на лоне убаюкивающей деревенской тишины, дремотной и чуткой, среди которой так хорошо мечтать и перебирать прошлое, подводить итоги своей жизни, строить планы будущей деятельности и, не спеша, исподволь начинать… хотеть жить и работать.«…И какая сила кругом, какое здоровье в этой б_е_з_д_е_й_с_т_в_е_н_н_о_й т_и_ш_и!» (XX). Благодетельная лень мысли, врачующая дремота чувств залечивает старые раны. Нет суеты, некуда спешить, незачем и не для чего кипеть и волноваться.

Незыблемы еще устои крепостного строя, их, по-видимому, нельзя и тронуть, — но можно смягчить отношения, «улучшить быт» крестьян, можно снять с них лишнюю тяготу барщины или оброка, быть для них отцом родным, благодетелем. В этом смысле здесь, среди этой, на вид остановившейся жизни можно много добра сделать, — и все останется по-прежнему неподвижно. Хорошо здесь и мечтать, но эта мечта бездейственна; всеобщая неподвижность отрезвляет. Застывшая жизнь и дремотная тишь одинаково благоприятны и мечте и «трезвости». И получается какое-то оздоровляющее и приятное равновесие духа! «Вот когда я на дне реки», — думал Лаврецкий. «И всегда, во всякое время тиха и неспешна здесь жизнь… Кто входит в ее круг — покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; здесь только тому и удача, кто прокладывает свою тропинку, не торопясь, как пахарь борозду плугом…» (XX). «На женскую любовь ушли мои лучшие годы, — продолжает думать Лаврецкий, — пусть же вытрезвит меня здесь скука, пусть успокоит меня, подготовит к тому, чтобы и я у_м_е_л н_е с_п_е_ш_а д_е_л_а_т_ь д_е_л_о» (XX). В чем же будет состоять это дело? Какие цели можно бы поставить себе? Какие средства должны быть применены? Все это пока не ясно. Ясно одно: нужно делать дело не спеша. Да и куда спешить? Зачем торопиться? Сама жизнь здесь никуда не спешит… Тишина убаюкивает, и, заколдованный ею, Лаврецкий все «прислушивается» к ней, «ничего не ожидая и в то же время как будто бы ожидая чего-то…» (XX). И в дремоте созерцаний, в ласкающем переливе грустных мыслей, сонных чувств — «скорбь о прошедшем таяла в его душе, как весенний снег, — и с_т_р_а_н_н_о_е д_е_л_о! — н_и_к_о_г_д_а н_е б_ы_л_о в н_е_м т_а_к г_л_у_б_о_к_о и с_и_л_ь_н_о ч_у_в_с_т_в_о р_о_д_и_н_ы».

В этом «глубоком и сильном чувстве родины» — вся суть «славянофильства» Лаврецкого.

Но как ни властна тишина деревни, как ни обворожительна прелесть созерцания и дремоты духа и чувств, — Лаврецкому все-таки не удалось заснуть на этом глубоком и сильном «чувстве родины».

Шум ворвался в его тихое убежище — в лице вечно кипящего, неугомонного Михалевича, и Лаврецкому пришлось выдержать всенощный спор, — «один из тех нескончаемых споров, на которые способны только русские люди» (XXV). И спору этому, при всей его комичности и кажущейся бестолковости, нельзя, однако, отказать в некотором смысле и принципиальном значении. Можно даже сказать, что он разбудил Лаврецкого от затягивавшей его спячки. Михалевич напал на главную душевную «позицию противника». Он представил в преувеличенном виде ту дремоту душевных сил, в которую втягивался Лаврецкий, и выругал его байбаком, лентяем, скептиком, даже вольтериамцем. «И когда же, где же вздумали люди обайбачиться? — кричал он под конец спора, в 4 часа утра, — у нас! теперь! в России! когда на каждой отдельной личности лежит долг, ответственность великая перед богом, перед самим собою! Мы спим, а время уходит»[79] (XXV). И что же? Проводив приятеля, Лаврецкий подумал: «А ведь он, пожалуй, прав… пожалуй, что я байбак…» Многие из слов Михалевича, — добавляет Тургенев, — н_е_о_т_р_а_з_и_м_о в_о_ш_л_и е_м_у в д_у_ш_у, х_о_т_я о_н и с_п_о_р_и_л и н_е с_о_г_л_а_ш_а_л_с_я с н_и_м» (XXV).