Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

class="p1">«Глубокое и сильное чувство родины», которое Тургенев сам испытал в 1856–1857 годах, проживая в Париже, а потом изобразил в XX главе «Дворянского гнезда», очевидно, по наблюдению поэта, заключает в своем психологическом составе нечто лениво-сонное, нечто убаюкивающее. Многое зависит тут, конечно, от свойств самой родины. Если она представляет собою громадное, неподвижное целое, застывшее в исторически сложившихся формах, каким была дореформенная Россия, то, разумеется, этот усыпляющий элемент «чувства родины» получает особливую силу. И она становится чувством «бездейственным», как та деревенская «тишь». Оно сковывает волю человека и, подавляя в нем гражданина и деятеля, нечувствительно, шаг за шагом, ведет его к «примирению с действительностью».

Вот именно на этом-то опасном пути и находился Лаврецкий. Вероятно, он сам раньше или позже сумел бы свернуть с него в другую сторону. Но Михалевич ускорил дело, указал ему на опасность опуститься, «примириться», «обайбачиться».

6

Единственное место, где автор несколько определительнее вводит нас в круг идей (а не только настроения) Лаврецкого, это — то, где описан его спор с Паншиным (гл. XXXIII).

Паншин высказывает шаблонные западнические мысли, ставшие «общим местом», вроде того, что мы «только наполовину сделались европейцами», что «Россия отстала от Европы» и «нужно подогнать ее», «мы поневоле должны заимствовать у других» и т. д. «Все народы, — заявляет он, — в сущности одинаковы; вводите только хорошие учреждения, и дело с концом. Пожалуй, можно приноравливаться к существующему народному быту; это наше дело, дело людей… (он чуть не сказал: государственных) служащих; учреждения переделают самый этот быт». Лаврецкий стал возражать и «покойно разбил Паншина на всех пунктах». А именно: «Он доказал ему невозможность скачков и надменных переделок, не оправданных ни знанием родной земли, ни действительной верой в идеал, хотя бы отрицательный; привел в пример свое собственное воспитание, т_р_е_б_о_в_а_л п_р_е_ж_д_е в_с_е_г_о п_р_и_з_н_а_н_и_я н_а_р_о_д_н_о_й п_р_а_в_д_ы и с_м_и_р_е_н_и_я п_е_р_е_д н_е_ю, того смирения, без которого и смелость противу лжи невозможна; не отклонился, наконец, от заслуженного, по его мнению, упрека в легкомысленной растрате времени и сил» (XXXIII).

На вопрос Паншина: «Что же вы намерены делать в России?» — он отвечает: «Пахать землю и стараться как можно лучше ее пахать». Но мы понимаем, что этою сельскохозяйственною стороною его деятельность не ограничится.

В «Эпилоге» мы узнаем, что он добросовестно выполнил свою «программу»: «Он сделался действительно хорошим хозяином, действительно выучился пахать землю и т_р_у_д_и_л_с_я н_е д_л_я о_д_н_о_г_о с_е_б_я; о_н, н_а_с_к_о_л_ь_к_о м_о_г, о_б_е_с_п_е_ч_и_л и у_п_р_о_ч_и_л б_ы_т с_в_о_и_х к_р_е_с_т_ь_я_н».

А что касается западника Паншина, то он, устроившись в Петербурге, сделался заурядным чиновником-карьеристом и «метит уже в директоры».

Итак, «славянофил» Лаврецкий — человек земли, деятель, быть может и не блещущий особливой энергией и инициативой, но, во всяком случае, одушевленный положительным идеалом, любовью к родине и народу, трудящийся — в духе своих убеждений — на «ниве народной». Напротив, западник Паншин — пустой фразер, чиновник-карьерист, человек без настоящих убеждений…

К 40-м годам это не подходит, но «так складывалась жизнь» в 50-х.

7

Постараемся теперь уяснить себе, какое место принадлежит Лаврецкому в ряду общественно-психологических типов, начиная с Онегина.

Нетрудно видеть, что сравнительно с Онегиным, Печориным, Бельтовым и Рудиным Лаврецкий представляется наименее «лишним человеком», наименее «неудачником».

Неудачник он только в личной жизни. Как величина общественная, как деятель он не может быть причислен к этому сорту людей — без дела, без осуществленного призвания, без «общественной стоимости», томящихся в пустоте бесцельной, неудавшейся жизни. Если это так, то нельзя назвать его и «лишним человеком» в собственном смысле.

Но есть и другая сторона медали.

Дело, которое делает Лаврецкий, составляет только минимум того, что нужно было, да и — пожалуй — можно было бы сделать в то время, принимая во внимание большие средства, которыми располагал Лаврецкий, его положение богатого дворянина-помещика, наконец, его личные качества и силы. И в самом деле: этот богатый, родовитый, независимый, умный, образованный, полный сил человек, ясно сознающий свою задачу, выработавший себе простую и сравнительно удобоисполнимую программу жизни и деятельности, ведь мог бы повести дело шире, захватить глубже, не ограничиваясь «паханием» да «улучшением быта крестьян». Правда, время было глухое, и о крепостном праве было запрещено писать; но отпускать крестьян на волю и обеспечивать наделом не запрещалось. Вспомним привилегированное положение в то время и «вес» богатых дворян-помещиков в провинции: пользуясь этим положением и весом, мыслящее барство той эпохи могло бы много сделать для подготовки будущей эмансипации. Но оно оказалось в этом отношении и неумелым, и медлительным… Лаврецкий хоть что-нибудь сделал… Но и он подлежит упреку в барской медлительности, в недостатке инициативы, в неумении придать своей программе должную широту. Мы не назовем его «байбаком», как назвал его Михалевич. Но «барином» — назовем…

Это «барство» было основано на психологическом укладе натуры не одного Лаврецкого, но всего общественного класса, к которому он принадлежал. Обратим внимание на общую медлительность, неповоротливость всех душевных процессов в нем. Чтобы выйти на дорогу и взяться как следует за дело, ему понадобилось восемь лет (после пострижения Лизы). «В течение этих 8 лет (читаем в «Эпилоге») с_о_в_е_р_ш_и_л_с_я, н_а_к_о_н_е_ц, п_е_р_е_л_о_м в е_г_о ж_и_з_н_и, тот перелом, которого многие не испытывают, но без которого нельзя остаться порядочным человеком до конца: он действительно перестал думать о собственном счастье, о своекорыстных целях…» Лучшее время жизни и большую часть своих незаурядных сил Лаврецкий потратил на погоню за личным счастьем, и только когда оно оказалось недостижимым, он, измученный душевно, затаив глубокую скорбь, принялся за дело — почти как за средство забыться, скрасить жизнь. Далеко не бесплодна его работа, и его жизнь, несомненно, получила и смысл, и общественное значение… Но при всем том мы хорошо понимаем и возможность, и глубокий смысл, и всю скорбь тех дум, которым он предается (в «Эпилоге»), обращаясь мысленно к беззаботному, шумному поколению, водворившемуся в доме Калитиных. «Играйте, веселитесь, растите, молодые силы! Жизнь у вас впереди… вам не придется, как нам, отыскивать дорогу, бороться, падать… Мы хлопотали о том, к_а_к б_ы у_ц_е_л_е_т_ь… а вам надобно дело делать, работать… А мне… остается отдать вам последний поклон — и… сказал, в виду конца, в виду ожидающего бога: здравствуй, одинокая старость! Догорай, бесполезная жизнь!..»

Было что-то особо трагическое в положении людей 40-х годов, что делало даже лучших и наиболее деятельных из них в своем роде «лишними», что мешало им развернуть все свои силы, осуществить в полной мере свою «общественную стоимость».

Это «трагическое» в их положении, в их психологии заслуживает ближайшего рассмотрения.

До сих пор, упрощая