Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

ценностей», он предложил местным комиссиям брать такие предметы на «особый учет и под свою охрану» и до привлечения специалистов «не снимать ценностей» или отправлять их в Москву «при участии представителя группы верующих для окончательного рассмотрения дела». Предлагая найти соглашение по всем этим вопросам с Главмузеем, хотя, по его словам, в музейных кругах «немало лиц», связанных со священниками, настроенных контрреволюционно и стремящихся сорвать работу по изъятию ценностей», Троцкий выступил против проявлений «вандализма, невнимания к историко-художественным ценностям», которые могут принести «величайший вред»[197].

В отличие от жены, для Троцкого главным было «добыть ценности и золото», свезти все это в Гохран и потом разбираться. На деле это приводило к колоссальному перемещению предметов искусства с мест в Москву, откуда прежним владельцам, будь то музей или церкви и монастыри, отобранное уже чаще всего не возвращалось, даже спустя долгие годы.

Вроде бы принятая весной 1922 г. инструкция расставила все по своим местам, но на практике происходили вопиющие вещи. Уже 4 апреля 1922 г. Троцкая в телеграмме заместителю особоуполномоченного Совнаркома по изъятию ценностей Г.Д. Базилевичу писала: «Работа последних дней показала, что создается грозная опасность полного разрушения и без того малочисленных памятников древнерусского прикладного искусства, имеющих значение не только для России, но и для всего человечества. Протестую против такого образа действия и требую внимания к предметам искусства и старины…» В качестве примера вандализма Троцкая привела случаи со «сдиранием риз с икон и окладов с Евангелия и убрусов» в Новодевичьем монастыре[198].

В это время в Москве, Петрограде и многих других городах произошли многочисленные изъятия ценностей не из церквей, а из музеев, в том числе в Кирилло-Белозерском, Боровском монастырях и Спасском монастыре в Ярославле, причем именно из зданий «гражданского характера». «…Постановление ВЦИК об изъятии ценностей, – возмущалась тогда Троцкая, – имеет в виду исключительно церкви, а отнюдь не музеи, в составе коллекций которых также могут находиться предметы, имеющие некогда церковное значение… Само собой разумеется, что изъятие церковных ценностей никоим образом не должно касаться музеев». Троцкая не исключила возможность в будущем для «жизненных интересов» государства «пожертвовать частью и музейных ценностей», но заявила, что делать это надо только через Главмузей, и привела пример того, как в Боровском монастыре «снятые с икон ризы 17 века и скульптурно-чеканные украшения раки Годуновского времени – единственный уцелевший до нас памятник этого вида – были переломаны и набиты в хаотическом беспорядке в мешки, в которых их перевезли в Боровский финотдел». Троцкая потребовала в своей докладной записке в Комиссию по изъятию ценностей «сосредоточить в наиболее значительных и соответствующих своим целям хранилищах губмузеев в провинции и Оружейной палате в Москве все музейные ценности для производства окончательной научной экспертизы, полного учета и классификации их и дать надлежащее распоряжение о том, чтобы все эти вещи не были направлены в Гохран»[199].

Настойчивость Наркомпроса в отстаивании музейных интересов привела к созданию по решению СНК 6 июня 1922 г. особой комиссии с целью «изъятия экспонатов высокоматериальной ценности из музеев, а также для решения вопросов о спорных вещах, изъятых из хранилищ музеев и сосредоточенных в Гохране». Решения этой комиссии должны были быть «безаппеляционны», к ее работе привлекались представители Наркомпроса. Луначарский, ссылаясь на недосмотр М.Н. Покровского, в телеграмме А.Д. Цюруне и А.И. Рыкову от 15 июня требовал внести уточнение в постановление СНК: «Самым энергичным образом оспариваю какую бы то ни было возможность изъятия для реализации чисто музейных ценностей. О реализации имущества музеев, не носящего музейного характера, представляю соответственный законопроект…»[200] После такого напора на заседании СНК 18 июля 1922 г. Луначарскому даже «ставили на вид», что в созданной комиссии слабо работают представители Главмузея[201].

Однако все равно в 1922 г. во время работы в музеях научно-художественных экспертных комиссий, призванных выявить предметы, «не имеющие музейного значения» и подлежащие реализации для борьбы с голодом, многие художественные ценности изымались из музеев и поступали для продажи. К примеру, в этом году только из Гатчины было изъято 1774 золотых и серебряных предмета, в том числе 22 пуда серебра, а из Царского Села – еще больше – 55 пудов только серебряных изделий. Гохран полнился тогда неимоверным количеством ценностей, однако порядка с учетом, хранением, научным подходом к работе, а то и хищениями, там еще долго не было[202].

На положении музеев в 1922 г. сказалось резкое ухудшение положения в стране, сокращение им бюджетных выделений, что не позволяло содержать охрану, производить ремонтные работы, выплачивать сотрудникам зарплату. И уловкой для музейщиков стало разрешение часть своих затрат «гасить» реализацией предметов искусства «второстепенного значения» на внутреннем рынке (пока без заграничных продаж). Это называлось тогда иметь «специальные средства» для обеспечения «государственной охраны культурных ценностей». С начала 1924 г. главную роль в начавшемся переделе музейной собственности стало играть Бюро (Комиссия) по учету и реализации Госфондов, которое начало тогда, еще не в широких масштабах, распоряжаться предметами «немузейного значения». Примерно с 1925 г. в Госфонд начнет перемещаться из Эрмитажа, закрытых к тому времени Юсуповского и Шуваловского дворцов и особенно из пригородных дворцов Петербурга, которые только в 1926 г. выделили для продажи почти 150 тысяч своих экспонатов, огромное количество ценностей. Потом, в 1928–1929 гг., эта работа через созданную контору «Антиквариат» расширится до зарубежного рынка и коснется уже настоящих шедевров музейного наследия страны. Это вызовет еще больший отпор Наркомпроса, что станет одной из причин отставки Луначарского[203].

Конечно же, усилия Наркомпроса не могли предотвратить многочисленных фактов варварского отношения к изъятым сокровищам, но часть реликвий удалось спасти, и многие из них до сих пор украшают музейные коллекции. Во многом это заслуга именно Наркомпроса, где впоследствии под руководством И.Э. Грабаря закипит работа по налаживанию реставрационного дела, которое коснулось многих шедевров русской иконописи, а также привело к научному изучению этого вида искусства, признанного вскоре в мире.

Что касается итогов кампании по изъятию церковных ценностей, то если первоначально власти планировали собрать их на сумму 5–6 млрд рублей, то в итоге к сентябрю 1922 г. было учтено следующее количество ценностей: золота – около 530 кг, серебра – около 384 тонны, жемчуга – 225 кг, более 100 000 алмазов, бриллиантов и других камней и более 30 тысяч золотых и серебряных монет. В Москву к тому времени была свезена примерно половина указанного на сумму, по оценке Наркомфина, около 780 млн рублей, что составило менее 5% от общих поступлений по стране в Фонд помощи голодающим. И хотя из этих сумм производилась закупка хлеба и продовольствия, многие специалисты, в том числе в руководстве партии, посчитали тогда проведенную кампанию провальной[204].

Статья