Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

Гвоздь в стене, на гвозде шинель. Чемодан под кроватью. И два окна на плац, занавешенные тем, что нашлось при вселении, — выцветшая ситцевая тряпица неопределённого цвета, местами штопаная.

— Голо тут у тебя, — заключил Олейников. — Ты тут уже месяц живёшь, а как будто вчера заехал. Занавески вон, гляди, ещё от Скворцова остались.

— У семейных побогаче будет, — согласился я вяло.

— У семейных жёны. — Он подошёл к окну, потрогал занавеску двумя пальцами и брезгливо отпустил. — А тебе бы хоть в хозчасть сходить, попросить. Дадут ведь. Ты у нас теперь фигура, тебе не откажут.

Я пожал плечами.

Олейников сел на стул верхом, положил руки на спинку и посмотрел на меня внимательно.

— Ты чего грустный такой?

— Не спится, товарищ командир полка. Устал что-то.

— Ага. — Он покивал. — Загонял ты себя. И взвод загонял. Всё тебе надо: автоматы, снайперки, прыжки эти твои, теперь вот учения ночные. Знаешь, сколько лет я служу? Семнадцать. И я тебе так скажу: командир, который жжёт себя без остатка, сгорает к третьему году, и остаётся от него зола и характер скверный. Не вздумай пить! Сопьешься.

— Результат-то есть.

— Есть, — согласился он неожиданно легко. — Есть результат, за тем и пришёл. Доложил я в дивизию об учениях. Подробно, рапортом, с приложением схемы. Григоренко доволен, я по голосу слышал. Гуляев твой копию рапорта в Разведупр отправит, я с ним договорился, чтобы все красиво.

Он усмехнулся.

— Шалва, между прочим, тоже пишет. Свои бумажки. Так что о вашем ночном художестве узнают сразу по двум линиям, и по обеим — хорошее.

— Спасибо, товарищ командир полка.

— Дальше. — Олейников поднял палец. — Орден тебе не дадут, не мечтай. За учения награды не дают, за учения дают выговоры, когда плохо, и молчат, когда хорошо. А вот к почётной грамоте наркомата я тебя представлю. И взвод отмечу.

Я, видимо, скривился, потому что он тут же нахмурился.

— Ты не криви морду. Грамота — это вроде как бесполезная бумага, да. Но бумага ложится в личное дело. И через три года, когда будут решать, кого двигать, а кого держать, кто-то раскроет твоё дело и увидит: грамота наркомата, другое какое поощрение. Плюсик набежал, понимаешь?

Я мысленно покосился в угол зрения — по привычке.

Система молчала.

Ни строчки. Ни «получено достижение», ни «репутация повышена», ни даже завалящего трудодня. То есть в игровом смысле грамота наркомата не стоила ровно ничего.

Ну да, плюсик в личное дело.

Хотя, если подумать, система как раз честнее Олейникова: бумага, которая сработает через три года, для человека, которому надо продержаться до сорок первого, — это, мягко говоря, вложение с отдалённой отдачей.

— Спасибо. Правда спасибо, товарищ командир полка.

— Да что ты заладил — спасибо, спасибо. — Олейников прищурился. — Нет, ты объясни: чего кислый-то? Учения хорошо прошли, начальство хвалит, взвод на тебя молится. Другой бы петухом ходил.

Что я мог ему сказать?

Что полтора часа назад мне сообщили, что я юридически не человек? Что каждая моя написанная строчка в системе теперь — «техническая информация»?

— Немного переведу дух, товарищ командир, соберусь — сказал я — Обещаю вам.

Лицо у Олейникова сразу изменилось, стало проще и человечнее.

Он побарабанил пальцами по спинке стула.

А потом вдруг ухмыльнулся — широко, хитро, совсем не по-начальственному.

— Слушай, Ковалёв. А может, тебе увольнительную дать? В Одессу, а? Подружка твоя, художник-декоратор, — она как, настроение поднять способна?

— Способна, — сказал я честно. — Очень буду благодарен, товарищ командир полка.

— Ну так и не сиди тут, как сыч в дупле! — Олейников хлопнул ладонью по спинке стула и поднялся. — Зайди в штаб к Плахову, скажи, что я дал добро. Трое суток тебе от меня. За учения. Взвод сдашь Фомину, он справится, он у тебя мужик толковый.

— Есть трое суток. Спасибо!

— И это… — Он уже в дверях обернулся. — Занавески у неё попроси. Она ж по тканям мастерица, декоратор! Ей это раз плюнуть. А то смотреть на твоё окно тошно.

Дверь закрылась.

Я посидел ещё немного, глядя на выцветшую тряпицу образца тридцать второго года.

Трое суток.

А жизнь то налаживается. По крайней мере, та её часть, где я пока ещё числился живым человеком.

Глава 24

В Одессе я по укоренившейся уже привычке сначала пошёл в штаб дивизии. Гуляева нашёл в его комнате двенадцать, и выглядел он паршиво. Круги под глазами — прямо панда, на столе три стакана с недопитым чаем разной степени остывания и судя по цвету высокой крепости, пепельница полная. Усы обвисли.

— Ковалёв. — Он поднял голову. — Ты откуда?

— В увольнении, товарищ командир. Заехал доложиться.

— Опять доложиться. — Гуляев потёр глаза кулаками, как ребёнок. — Ну садись, докладывайся. Выглядишь, как-будто не выспался.

— Так учения же…

Мне стало его жалко.

Человек тянул отдел за арестованного начальника, третий месяц ходил врио без приказа, жена уехала с зубным врачом в Винницу, а теперь ещё, судя по столу, работал ночами. И ни одна живая душа, я подозреваю, за последний месяц не спросила его, как он.

— Товарищ командир, а вы сами-то спите?

— Что? — Он уставился на меня. — Ты чего это?

— Ничего. Вид у вас нехороший.

— Вид, — проворчал Гуляев. — Ты за собой смотри, у тебя вид тоже не как у именинника. — Но было видно, что ему приятно. — Ладно. Раз пришёл — пойдём со мной. Есть дело.

Он поднялся, запер стол, сейф, взял ключи.

— Куда идем?

— В секретку.

Пока шли по коридору, он говорил — отрывисто, глядя вперёд:

— Ты, Ковалёв, авторитет себе, считай, сделал. В полку тобой довольны, Олейников про тебя два раза в неделю поминает. В дивизии знают и ценят. Учения твои ночные наверх ушли по трём линиям сразу.

— По трём?

— Полк, особый отдел и мы — Он покосился на меня. — Смотри, высоко взлетел, больно падать будет.

Секретка была маленькая, без окон, с железной дверью и решёткой на форточке под потолком. Пожилая женщина в нарукавниках приняла у Гуляева требование, ушла в глубину между стеллажами и вернулась с опечатанным пакетом.

Он расписался в двух журналах. Я в одном. Женщина ушла, плотно прикрыв