Российско-американские отношения в постбиполярном мире: от «стратегического партнёрства» к новой холодной войне - Владимир Игоревич Батюк

американских бомбовых ударов по позициям боснийских сербов, а также относительно нежелания американской стороны вести диалог с Москвой по боснийской проблеме. Тем не менее стороны пришли к общему мнению о необходимости скорейшего прекращения конфликта в Боснии и к желательности российско-американского диалога по данному вопросу[25]. Как известно, вооружённый конфликт в Боснии и Герцеговине был урегулирован в результате Дейтонских соглашений, которые были заключены в Дейтоне (США) в ноябре 1995 года президентом Боснии и Герцеговины А. Изетбеговичем, президентом Сербии С. Милошевичем и президентом Хорватии Ф. Туджманом при участии стран-гарантов: США, России, Германии, Великобритании и Франции.

Но вот решение США и их союзников по НАТО применить силу в отношении Сербии в связи с событиями в Косово в 1999 году вызвало гораздо более жёсткую реакцию со стороны Москвы. Дело дошло до беспрецедентного «разворота над Атлантикой» самолёта с российской делегацией во главе с председателем Правительства России Е. М. Примаковым, летевшей в Вашингтон на сессию российско-американской Комиссии по торгово-экономическим вопросам, после того как стало известно о начале воздушного наступления США и их союзников по НАТО против Белграда[26].

Следует отметить в этой связи, что в региональной сфере российско-американских отношений на протяжении 1990-х годов был демонтирован даже тот маломощный механизм двусторонних регулярных консультаций глав региональных департаментов внешнеполитических ведомств двух стран, который был сформирован ещё в 1980-е годы. Созданные же на протяжении 1990-х годов многосторонние механизмы кризисного регулирования (такие как Совместный постоянный совет Россия – НАТО, Контактные группы по Боснии и Косово) оказались не совсем подходящими структурами для взаимодействия Москвы и Вашингтона по региональным проблемам. Вот почему любые разногласия между РФ и США по вопросам урегулирования региональных кризисов (а их на протяжении 1990-х годов было немало – бывшая Югославия, Ирак, постсоветское пространство) обрушивались на Россию и США как гром среди ясного неба, сразу становясь серьёзным вызовом российско-американским отношениям в целом: стороны были лишены возможности на ранней стадии регионального конфликта изложить друг другу взаимные претензии и выработать взаимоприемлемый компромисс ещё до того, как этот конфликт нанесёт серьёзный ущерб взаимоотношениям РФ и США.

И в Москве, и в Вашингтоне начало накапливаться разочарование и взаимное раздражение. Вот цитата из доклада экспертной группы по России Палаты представителей Конгресса США (где тогда доминировали республиканские неоконсерваторы), опубликованного в сентябре 2000 года: «Восемь лет спустя после того, как Россия заявила о стремлении создать формальный союз с США, её внешняя политика регрессировала до доперестроечного уровня холодной войны. <…> Российское правительство активизировало своё противодействие расширению НАТО и рьяно пытается ослабить связи между США и их партнёрами по НАТО в Европе. Политика России в последнее время возрождает предложения советской поры о замещении нынешней системы безопасности, в основе которой лежит Североатлантический альянс, на новую панъевропейскую систему безопасности»[27].

В свою очередь разочарование относительно итогов развития российско-американских отношений в 1990-е годы испытывали и в России. Вот что писал видный российский американист А. И. Уткин в 2000 году: «Ещё более резким, чем объективные процессы и субъективные изменения в США, явилось изменение видения, настроений и позиции Москвы, воспринимавшей Соединённые Штаты в 1991–1993 годах как модель, донора, друга. Обобщённо говоря, Россия почувствовала себя дискредитированной своими жертвами 1988–1991 годов, отвергнутой в качестве привилегированного партнёра. Её претензии на особые отношения с США оказались дезавуированными»[28].

Такой итог развития взаимоотношений между Москвой и Вашингтоном на протяжении 1990-х годов представляется вполне закономерным. С самого начала у российской стороны были явно завышенные ожидания относительно характера и интенсивности российско-американских отношений. Москва рассчитывала на то, что она и после распада СССР сохранит свой статус «равноправного партнёра» Соединённых Штатов – но при этом станет полноправным членом НАТО и ЕС и получит вдобавок обширную экономическую помощь в рамках некоего «плана Маршалла номер два». При этом считалось само собой разумеющимся, что ни США, ни их союзники по НАТО не будут препятствовать российским интеграционным усилиям на постсоветском пространстве.

У Вашингтона, однако, были совершенно иные представления о месте и России, и российско-американских отношений среди приоритетов американской внешней политики в постбиполярном мире. Как отметил американский исследователь Р. Асмус, за риторикой равенства и дружбы скрывалась неоспоримая реальность огромного неравенства в силе и статусе. Россия больше не была той сверхдержавой, которая бросила вызов Соединённым Штатам в разгар холодной войны, и это был даже не приходящий в упадок, но демократизирующийся Советский Союз Михаила Горбачёва. Москва часто чувствовала, что её не уважают, и заявляла, что её интересы и приоритеты не учитываются должным образом. Со своей стороны Соединённые Штаты были готовы сотрудничать только (по словам С. Тэлботта) в том, что «считали законными проблемами безопасности [России], а не во всём, что русские считали важным»[29].

1.2. Военно-стратегическая сфера российско-американских отношений (1992–1999 годы)

Военно-политические проблемы занимали первое место в повестке дня советско-американских отношений на всём протяжении холодной войны, о чём можно сделать вывод хотя бы на основе того факта, что из 162 советско-американских межправительственных и межгосударственных соглашений и договорённостей, заключённых в 1951–1991 годах, 62, то есть свыше 1/3, были посвящены контролю над вооружениями.

Сформированный двумя сверхдержавами режим контроля над стратегическими вооружениями был по-своему уникален. Как указывал бывший начальник 4-го ЦНИИ МО РФ, генерал-майор В. З. Дворкин, «достигнутый уровень взаимной транспарентности, закреплённый в Договоре СНВ-1, не имеет аналогов во взаимоотношениях стран-союзниц, не говоря уже о других. <…> В области СНВ Россией и США за десятилетия накоплена и закреплена на практике огромная понятийно-юридическая база, содержащая все детали – от терминов, определений и согласованных заявлений до практически отлаженной системы инспекций»[30].

На рубеже 1980–1990-х годов в американских правящих кругах пришли к твёрдому убеждению, что имевшаяся в то время американская ядерная стратегия больше не соответствует ни международным реалиям, ни национальным интересам Соединённых Штатов. Окончание холодной войны, распад СССР, с одной стороны, открыли перед Соединёнными Штатами беспрецедентные возможности по снижению ядерной угрозы, а с другой – создали новые вызовы стратегической стабильности.

Ведь одним из последствий распада СССР на территории бывших союзных республик, внезапно ставших новыми независимыми государствами, оказалось огромное количество ядерных боезарядов и стратегических носителей. Так, на территории Украины на момент распада Советского Союза имелось 176 межконтинентальных баллистических ракет с разделяющимися головными частями с блоками индивидуального наведения (МБР с РГЧ ИН) и 40 тяжёлых бомбардировщиков, 1500 стратегических боезарядов, что было намного больше, чем у таких объявленных ядерных государств (ОЯГ), как Великобритания, Китай и Франция, вместе взятые. А на территории Казахстана в 1992 году оказалось 104 ракеты РС-20 (SS-18)