Ковыль горит - Александр Яковлевич Гольдберг

Через полчаса степь ожила.

Казалось бы, ничего особенного: тракторы тащили плуги, за ними, вздымаясь, тянулись пласты влажной земли. Обычная картина пахоты. Но оттого, что поднималась целина, веками не тронутая земля, у всех было настроение приподнятое и несколько тревожное: как там дело пойдет?

После первого захода Сергей вышел из кабины, замерил глубину борозды. Вставать на перевязанную ногу было больно, но значения этому он не придавал.

Поближе к полудню боль усилилась. От ступни к пальцам словно перекатывались раскаленные шарики. Сергей выключил мотор, стал снимать сапог. А тут еще Катя в окошко нос сует.

— Что случилось? Почему остановился?

— Иди… иди, — пробормотал он. — Хочу портянку перемотать.

— Нашел время, — заворчала Катя, — давай дальше…

Снова заработал мотор, больно отдаваясь в ушах тракториста. На лбу, на щеках выступил пот, перед глазами флажок на капоте вытягивался, разгорался в костер. Из костра выплывало круглое лицо Славы Саенко, на губах усмешка: «Ну что? Жила тонка… Отдавай флажок!» Не отдадим, не радуйся. «Держись, Сережа!» Это Катя говорит.

— Ой, братцы, худо мне!

Сергей услышал свой голос, замотал головой, протер глаза. Еще два разворота, и как раз восемь гектаров. Держись, Серега!

Последний заход, и вот, наконец, березовый колок, но почему он горит? Горят стволы, ветки? Кто их поджег? Пылающее дерево приблизилось, вот-вот оно упадет на трактор.

Сергей последним усилием выключил мотор. Потом, словно сквозь туман, увидел Катю. Она тормошила его, испуганно спрашивала:

— Сережка, Сережа, что с тобой?

Он, еле шевеля губами, чуть слышно произнес:

— Ничего… страшного, Катя… ничего… Мне надо в больницу…

В совхозе по-разному был оценен поступок Колышева. Одни говорили: «Вот это да! Молодец! Стойкий парень»! Другие, постарше, называли его поступок мальчишеским. Но все сходились на том, что он, Сергей, парень стойкий, слов на ветер не бросает.

…Вскоре через месяц Колышев снова работал. И хоть случалось, что переходной флажок попадал в другие руки, все же чаще развевался он на его тракторе.

ГЛОТОК ВОДЫ

Ну и жарища! Воздух обжигает, как раскаленное железо. Йодистая пелена знойного марева закрывает горизонт. По дорогам клубится свинцовая пыль. Она гоняется за машинами, за колесами телег, обволакивает пешеходов и, горячая, густая, лезет в глаза, в ноздри, скрипит на зубах.

Придорожная трава пожухла. Луговые цветы вяло склонились набок и замерли. На лугу тихо. А в степи, за пожелтевшими холмами и опаленным перелеском, то тут то там тяжело и устало движутся комбайны. Идет жатва.

За штурвалом одного из комбайнов — Саша Строганов. На голове у Саши самодельная треугольная шляпа из газеты. Он до пояса оголен, и от пота его коричневое тело лоснится, будто смазанное жиром. Саша поминутно протирает глаза и бездумно бормочет какую-то песенку про гармониста, потерявшего покой.

С мостика спускается копнильщица Зина — статная, пышногрудая девушка в майке и в спортивных шароварах. Лицо у нее — прикоснись, пальцы загорятся.

— Что-нибудь осталось попить? — кричит Зина над ухом комбайнера.

Саша выключает мотор, качает головой.

— Ничего, Зинуха, не осталось, пустая фляга. На обратном заходе свернем к бочке.

Но и в бочке воды уже нет.

— Солнце выхлебало, — хрипло отшучивается Саша. — Приедет Борис, пошлем его за водой.

Зина надувает губу, жалуется:

— Все горит!

— И мне не лучше, — признается Саша. — Но придется потерпеть.

Через час на полуторке приезжает Борис. Он привозит запасное полотно для Сашиного комбайна и тракториста Петю Рощука. Петя спешит к Саше, на ходу вытирая платком мокрое лицо, кричит ему:

— Глоток воды, и я буду счастлив.

— И у вас все?

— До капельки.

— Боренька, миленький, скорей за водой, умираю, — умоляет Зина Бориса.

— Да, да, — подхватывает Саша, — и ветром, а то невесты лишишься.

— Не позволю! Я пулей… в момент, Зиночка, — отвечает Борис и хочет бежать к машине, но его удерживает Рощук.

— Погоди, Борис, посоветоваться надо… Дело такое, Саша, к озеру сорок километров и обратно… А у меня горючее на исходе… И у Бобыря. Станут комбайны на якорь.

— Нет, нет, — кричит Зина, догадываясь, к чему клонит Рощук. — Сперва за водой, я больше не могу… не в силах…

— Надо посочувствовать, — кивает Борис, — я пулей…

— Заладили свое… пулей… пулей, — ворчит Саша. — Дело серьезное и раздумывать некогда. Гони сперва за соляркой. Потерпим. А ты, Зинуха, не хнычь, гарантирую — жива останешься.

Зина кидается к Борису, топает ногой:

— Не смей, не слушай их… Только за водой… или… или…

Борис перебивает ее.

— Зин… я тебя очень люблю, но понимаешь… Саша бригадир… Дисциплина! Я бы и сам так… жатва!.. Извини!.. — и заспешил к машине.

Снова стучит мотор комбайна. Солнце поднимается выше, сильней печет. От жажды у Саши першит в горле, язык прилипает к нёбу, становится шершавым. Неожиданно из носа появляется кровь.

«Этого еще не доставало», — досадливо думает Саша. Он утирается платком, часто втягивает воздух, но кровь не прекращается, течет, забивает гортань горячей липкой солью.

Снова появляется Зина. Она стучит кулаками в Сашину спину.

— Душегуб… Деспот… остановись! Я больше так не могу. Слышишь? Не мо-гу!

Саша поворачивается. На лице пот и размазанная кровь. Под глазами резко очерченные круги.

— Чего тебе?

Зина теряется, испуганно произносит:

— Саша, что с тобой? Весь… в крови…

— Знаю.

— Остановись! Отдохни немного…

— Отстань! Иди на место, — хрипит Саша, — и вот что… Завтра же просись к другому комбайнеру.

У Зины на глазах слезы. Голос размяк.

— Нет, нет! Никуда я от тебя не пойду, никуда. Извини, извини… Сашенька… Я погорячилась и вообще… противная… Прости… Никогда так не буду… Честное слово, вот увидишь не буду.

…Плывет комбайн по бескрайней знойной степи. В бункер сыплется крупное зерно. Над хлебами, над комбайном в блекло-туманном небе высоко и красиво парит орел.

ЗАБОТКА

I

Вот уже неделя, как Николашка за старшего конюха. Пятнадцать лошадей, фураж и разный инвентарь под его ответственность начальство отдало. Гордится Николашка таким доверием, но, конечно, виду не показывает, про себя гордится, чтоб люди плохо про него не подумали.

Сегодня встал он раньше обычного, отвозил на станцию совхозного сторожа, деда Терентия, который получил путевку на курорт. Важно восседая на козлах, Николашка, негромко почмокивая, подгонял серого коня по кличке Император, прислушивался к его мягкому ритмичному топоту и, сам не зная почему, улыбался.

Ехали лугом.

То тут, то там двигались тракторы, ловко работали механические сеноподборщики, и уже местами, как сказочные теремки, возвышались под утренним небом золотисто-зеленые стога сена.

У одного из ближних стогов, заметив рессорку, внучка деда Терентия Дуся отбросила вилы, замахала рукой.

— Дед