Ковыль горит - Александр Яковлевич Гольдберг

Николашка нахмурился и взмахнул кнутом, но дед ткнул его пальцем в поясницу:

— Аль не слышишь! Стой!..

Подбежала Дуся, круглолицая, смуглая, с коротким, чуть вздернутым носиком. Шумно переводя дыхание, сказала:

— Деду, привези абрикосы, сливы. Много привези. Ладно? А я тебе за это варежки на зиму свяжу, теплые-претеплые…

— Хорошо, внучка, привезу.

— Наклонись, деду, я тебя поцелую. — Поцеловала деда в щеку, подскочила к Николашке, погрозила пальцем:

— А ты смотри мне, Конопушка-Конопля, поаккуратней деда вези. — И, показав Николашке язык, ускакала.

«Трещотка, вредная», — подумал о ней Николашка и, насупив брови, прикрикнул на Императора:

— Но-но, ленивый!

Приехали на станцию. Запахло паровозным дымом, свежим тёсом и щами из открытой двери чайной. Дед Терентий зашел в чайную, купил два песочных пряника.

— Это тебе, а другой Дуське отдашь. Езжай с богом!

…На обратном пути Николашка свернул к стогам — Дусе пряник отдать. Увидел ее, о чем-то оживленно беседующей с учетчиком Борисом. Заметил, что галстук на нем поправляет. И Николашке вдруг захотелось побороться с учетчиком, на глазах у Дуси положить его на лопатки.

Он подкрался к Борису, обхватил его, приподнял, а свалить не смог. Борис — высокий, плечистый, вырвался, схватил его за руку, перекинул через плечо, секунда — и сам Николашка на лопатках.

Дуся захлопала в ладоши:

— Браво, браво… Вот здорово! Так его, Конопушку. Молодец, Боря!

Если бы в этот момент Николашке сказали: «Умри» — он бы, не задумываясь, умер, только бы не видеть своего позора, не слышать противного, ликующего голоса Дуськи. Вскочив, Николашка с отчаянием крикнул:

— Давай реванш! — Кинулся на Бориса, сжал ему шею и, что было сил, стал гнуть книзу. На этот раз Николашка поборол Бориса и, торжественно переступив через него, злорадно спросил у Дуси, словно не Бориса, а ее поборол:

— Ну что? Съела? Будешь знать!.. — и, важно вскинув голову, направился к рессорке.

Когда отъехал, вспомнил, что не отдал Дусе пряник. Сунул руку в карман — от пряника одни крошки остались. Николашка усмехнулся: «Так ей и надо». Ему было весело, и он чувствовал себя героем.

II

Николашка старался. В конюшне все было как при старом конюхе, дяде Егоре, который уехал к дочери в Казахстан. Одно плохо: привыкшая к Егору лошадь Заботка не слушалась Николашку. И не только его — со всеми так: сбрасывала с седла, вырывалась из упряжи, а то встанет, как вкопанная, и как ни бей ее — с места не двинется.

Как-то узнал об этом лихой наездник, пастух Ислямов. Пришел к Николашке, сказал:

— Заботку усмирю в два счета.

Николашка усмехнулся.

— Хвастун, сломишь башку!

А тот:

— Спорим на часы «Победа»?

— Давай!.. Проиграешь!

— Увидим — кто. Не таких лошадей усмирял. Готовь Заботку, через час приду.

И верно, через час появился, наряженный, как на свадьбу. На нем была голубая шелковая сорочка, перехваченная белым шнуром с кисточками. Защитного цвета галифе, заправленные в голенища надраенных до блеска сапог. На голове тюбетейка — черный бархат со звездочками.

Народу у конюшни собралось, как в цирке. Всем интересно поглядеть, что у Ислямова получится. Николашка вывел оседланную Заботку и передал Ислямову повод:

— Действуй!

Пастух артистически поклонился собравшимся, волчьим прыжком вскочил на Заботку и оглушительно свистнул. Лошадь вздрогнула и понеслась. Кто-то закричал: «Ура! Жми, Ислямчик», кто-то посоветовал:

— За гриву, за гриву держись!

Николашка с тревогой подумал: «Проиграл».

У пожарной каланчи Заботка поднялась на дыбы, а затем резко пригнулась, и пастух ухнулся на землю. Но мгновенно вскочив, он успел схватить повод. Под руку подвернулся какой-то ржавый крюк. Задыхаясь от злости, Ислямов начал им бить Заботку.

Николашка кинулся к Ислямову, за ним остальные. Бегут, машут руками, кричат:

— Стой, не смей! Прекрати, гад!

Ислямова схватили, скрутили руки и повели в контору совхоза. Николашка остался с Заботкой. Глядя на тяжело дышавшую, окровавленную лошадь, он глухо, как заводной, бормотал:

— Что я наделал… Что я наделал… — И часто заморгал глазами.

III

В тот же вечер к Николашке в конюшню осой влетела Дуся. Закружилась, зажужжала:

— Ты что натворил?.. Как ты смел!.. Хулиганство… Тебя накажут, судить будут.

Николашка молчал, опустив глаза на испачканные навозом сапоги и, когда Дуся выговорилась, со злостью отрубил:

— Катись ты отсюда и без тебя хватает… Ну пусть судят, пусть накажут — законно!

— «Пусть судят, пусть накажут», — передразнила Дуся. И, помолчав немного, ближе подошла к Николашке, примирительно сказала: — Давай вместе лечить Заботку, я буду помогать.

С того дня свободное от полевых работ время Дуся проводила в конюшне. Она помогала Николашке накладывать повязки на раны Заботки, подкармливала лошадь морковью, а когда ветеринар Сомов велел водить Заботку на озеро Голубень, вода которого обладала целебными свойствами, — Дуся и туда приходила повидать Николашку, приносила то сало, то мед в сотах, приказывала:

— Ешь, худющий ты.

С тех пор как с Заботкой случилась беда, Дусю будто кто подменил. Она больше не дразнила Николашку Коноплей, стала покладистой, чуткой. Правда, на комитете комсомола, когда за хулиганский поступок Ислямову предложили вынести строгий выговор, а Николашке только поставить на вид, никто другой, как Дуся настояла на том, чтобы и ему вынесли выговор. Но за это Николашка на нее не обиделся, так как считал, что она права, о чем он сам и заявил на комитете.

IV

Шли дни. Однажды Дуся пришла к Николашке и сообщила, что ее бригаду переводят на сенокос в отделение «Глядянка».

— Когда?

— Сейчас едем, на целый месяц, — ответила Дуся и уставилась на него, ждала, что он еще что-нибудь спросит. Но Николашка промолчал, продолжая выкладывать из ящика новые хомуты. Его задевало, что Дуся как бы между прочим и без капельки сожаления поведала ему об этом. «Ведь на целый месяц уезжает. Значит, не огорчает ее разлука со мной». Неожиданно вспомнил, что Борис живет в Глядянке, вспомнил и то, как Дуся на Борисе галстук поправляла, как она, противная, радовалась, когда учетчик его поборол, и чувство ревности кольнуло его. Он стал небрежно швырять хомуты на пол, сердито сказал:

— Отойди, мешаешь!..

Дуся вскинула брови, хмыкнула, подошла к Заботке, громко обратилась к лошади:

— Глупыш! Жаль мне с тобой расставаться… Скорей поправляйся и приезжай ко мне в Глядянку, там хорошо… Приедешь?! Ну, смотри!

Затем, похлопав лошадь по холке, она вернулась к Николашке, погрозила пальцем.

— А ты смотри, Конопушка-Конопля, следи за Заботкой.

— Опять начинаешь? — вспылил Николашка. — Катись! Передавай привет Борису, можешь даже у него и остановиться. Его отец новый дом построил.

— А что? Остановлюсь, — вызывающе ответила Дуся и вдруг сорвала с его головы фуражку, побежала к выходу, смеясь крикнула:

— Получишь в Глядянке! Николашка хотел