Ковыль горит - Александр Яковлевич Гольдберг

Спустя неделю Николашка встретил Дусину подружку Настю, по прозвищу сельский репродуктор. Смеется, заливается, аж слезы на щеки катятся:

— Здорово тебя, а? Мазутной паклей… Ха-ха-ха! Мазутной…

Николашка схватил Настю за руку, крепко сжал:

— Говори толком…

— А чего говорить? Сам знаешь. Лез к Дуське целоваться, а она тебя… мазутной… по лицу… умора!..

Николашка сжал кулаки, заскрипел зубами.

— У-у… ведьма… Врет она все! Передай: приеду — косы вырву.

В полночь лежал с открытыми глазами в своей комнатушке при конюшне. Думал: «Цену себе перед Борисом набивает… Целоваться больно надо». А когда, наконец, уснул, приснилось, будто сидит он с Дусей у озера Голубень. Дуся плечом к нему припала, а волны подкатываются к их ногам, оставляя на гальке пушистую пену. Пена срастается в широкий белоснежный кусок шелка:

— Хочешь, Дуся, я тебе этот шелк на платье подарю? — говорит Николашка.

— Хочу! — тихо отвечает Дуся и тесней прижимается к нему.

…Заботка поправилась, перестала хромать. И в субботний вечер Николашка в последний раз повел ее на озеро. Когда шел туда, было тихо, солнечно. Но вскоре, как нередко бывает на Урале, подул сильный ветер. Озеро затуманилось, сморщилось, в небе затолпились тучи с блекло-желтыми краями. Они торопливо сдвигались и рокотали, словно учась выговаривать букву «р».

Николашка завел Заботку в воду и решил сам искупаться. Разделся, подтянул трусы, поплыл на другой берег. На полпути ветром донесло Дусин голос:

— Конопуля! Сумасшедший! Вернись!

Николашка торопливо поплыл обратно, вышел, из-под бровей глянул на нее:

— Чего тебе надо?

— Умора! — прыснула в кулачок Дуся. — Посинел, как утопленник. Давай быстрей одевайся.

— Не твоя забота, сам знаю.

Неуклюже побежал по мелкой гальке. Оделся, пальцами причесал густые коричневые волосы.

— Зачем пришла?

— Пойдем под навес. Гроза будет.

— Мне и здесь хорошо, — и сел на камень, — говори, чего надо, и проваливай.

Дуся подсела рядом, перекинула на грудь косу, слегка толкнула его плечом:

— Грозился оторвать? Действуй!

— И оторву! И не только косы — голову оторвать надо. Ты что про меня сочиняешь? Почему сплетничаешь?

— А так, захотела. Понравилось, — вызывающе ответила Дуся. И вдруг с обидой в голосе призналась: — Думала, рассердишься — приедешь в Глядянку на расправу, заодно и фуражку заберешь. А ты… бирюк! Ты, Николашка, настоящий бирюк!

— А ты… ты… — повысил голос Николашка и, не найдя слов, махнул рукой. — Да что с тобой говорить…

Упали первые капли. Николашка сказал:

— Катись домой, промокнешь.

— Не пойду.

— Ну, смотри!

Дождь зачастил. Николашка снял пиджак, накинул Дусе на голову. Дуся тут же накрыла им и Николашку, прижалась к его плечу. Он ощущал локтем ее маленькую упругую грудь. Ему стало стыдно, но отодвинуться не хотелось.

Дождь усиливался. Молнии раскаленной проволокой прошивали черную тучу. Сквозь отяжелевший пиджак просачивалась на голову вода.

Дуся ежилась, бормотала:

— Противный ты, Конопушка, ох, какой противный, и я тебя ненавижу. Понимаешь? Не-на-ви-жу! Ну чего молчишь? Скажи что-нибудь!

— Не хочу.

— Нет, скажи, — настаивала Дуся.

Николашка откинул пиджак, потянулся к Дусе, пытаясь ее обнять. Дуся вскочила.

— Ты что? У меня жених — моряк! Убьет!

— Врешь?!

— А хоть бы и вру. Ничего не сказал, а лезешь целоваться.

Николашка схватил Дусю за руки, торопливо чмокнул ее в щеку и погрозил кулаком:

— Ты смотри, брось шуточки, а то попадет.

— Дурень, вот дурень, — рассмеялась Дуся, — и откуда ты такой на мою голову взялся?!

БЕСПОКОЙНЫЙ ЗАВХОЗ

Когда Абрам Флейшман узнал, что его хочет видеть писатель, у него от удивления вытянулась шея и вдвое увеличились коричневые пуговки глаз.

— Меня? Писатель?! — и вдруг не то в шутку, не то всерьез спросил: — А он, часом, какое-нибудь отношение к шиферному заводу имеет? Скажем, знакомство, связи? Нет? Очень жаль… Ну что ж, писатель, так писатель. Двери моего дома для всех открыты.

В воскресный вечер я направился к Флейшману. Познакомиться с ним мне посоветовал директор совхоза Хлебников. «Хороший завхоз, заботливый — и вообще личность», — охарактеризовал его Хлебников. А присутствовавший при этом секретарь парткома Вишневский добавил:

— Атеист с библейской мудростью. Тысяча историй. Кстати, не забудьте спросить у него о Дзюбе, есть у нас такой электрик.

Маленький, худощавый и не по годам подвижный хозяин дома встретил меня радушно и с излишней суетливостью, свойственной старым евреям.

Он перехватил мой плащ, повесил его, проводил меня в столовую, зачем-то протер ладонью совершенно чистый, поблескивающий лаком стул.

— Садитесь, садитесь, пожалуйста, сейчас поужинаем с нами… Нет-нет, обязательно поужинаете. Я вас угощу таким вином, которое идет прямо в кровь… Маруся! Марусенька! Неси рыбу, огурчики! И хренок, хренок не забудь.

В столовую вошла хозяйка дома: высокая, полная женщина, с большим смуглым лицом и гладко зачесанными седыми волосами.

— Познакомьтесь. Это моя жена, Мария Никаноровна, — представил ее Абрам.

Мария Никаноровна поставила на стол поднос с закуской и, протянув мне руку с массивным обручальным кольцом, как старому знакомому, попросту сказала:

— Давайте ужинать.

После ужина Флейшман увел меня в маленькую комнату: письменный стол, книжный шкаф, широкая тахта. Над ней портрет молодого летчика.

— Это мой сын, Лева, — похвалился Флейшман. — Он у меня известный летчик и большой скандалист. Да, да!.. Не удивляйтесь, сейчас я вам все объясню… В библии сказано: «Имеющий сына не раз вздохнет». Вот и я с Марусей… Одним словом, скандалист. Письма, телеграммы; требует в Москву… Хочет, чтобы его отец дезертировал с позиции… То есть, конечно, мне уже шестьдесят пять. Да, молодой человек, не удивляйтесь — шестьдесят пять! Но я всегда говорю: хочешь знать, сколько человеку лет — не в паспорт его смотри, а в душу. А душе моей, прямо скажу, — сорок, ну сорок с хвостиком, не больше. Уж вы меня извините, люблю похвалиться. И это не единственный мой недостаток…

Вы курящий? Минуточку, я вас угощу китайской сигаретой. Так о чем это я?.. Ну да, о сыне. Значит, телеграммы, письма… А в прошлом году сам приехал — и прямо в дирекцию, в партком: так и так, говорит, прошу уволить старую развалину. Как вам нравится? Это я старая развалина? Но наш директор Хлебников умница! Он сказал ему: «Не уволим. Флейшман полезный для нас человек».

Похвала — это мед, который никому не горек. И скажу вам больше: когда о тебе говорят «полезный» — забываешь, что в твоих костях уже гуляет ветер и что ты уже носишь очки «плюс пять». Словом, у Левы не вышел номер. Но в этом году — новость! Его жена Клава родила двойню. Две девочки-красавицы, жить им по сто лет. Я, конечно, доволен, но с