Ковыль горит - Александр Яковлевич Гольдберг

А он отвечает:

«Чем я тебя перевяжу? Что тут больница имени Боткина или скорая помощь Склифосовского? Иди, — говорит, — к дежурной и заодно зови милицию. Не бойся. Не сбегу. Все равно мне крышка. Но только, — говорит, — старая портянка, знай, что во всем ты виноват. Ты, — говорит, — меня подло обманул. Кирпич за валюту выдал. Ты, — говорит, — свечной огрызок, пробудил во мне инстинкт. Потому, — говорит, — за обман и за этот самый инстинкт я тебя и пырнул. И скажи спасибо твоему богу Моисею, что нож тупой, и что у меня рука дрогнула, а то, — говорит, — был бы тебе уже каюк».

И что бы вы думали? Фомка таки меня убедил. Я почувствовал себя даже виновным за его инстинкт. К дежурной я не пошел. В милицию не звонил. Пустяковую рану с помощью Фомки перевязал своим шарфом и потом сказал бандюге: «Ладно, Фомка, забудем мелкий инцидент. Ты поедешь со мной в совхоз и станешь человеком, душа из тебя вон!»

И он поехал. И в том, что он стал теперь человеком — большая заслуга нашего секретаря парткома Сергея Сергеевича Вишневского. И вообще… народ у нас! Ну вот и все, что я могу рассказать вам о нашем лучшем электрике и, между прочим, замечательном баянисте Фоме Петровиче Дзюбе. И если вы им интересуетесь, советую лично к нему приглядеться. Про его жизнь можно написать, как это называется, целую троелогию. — И мечтательно заключил: — Да, молодой человек, — доброе дело — соль жизни. А без соли и курица не вкусна. Не так ли? А?

ВИШНЕВСКИЙ

Саша Кулагин вернулся домой в седьмом часу вечера.

— Уже с работы? — удивилась его жена-толстушка Катя.

— Да, Катенька, и могу тебя порадовать: Вишневский дал мне выходной. Советует поехать в сосновый бор на озеро Благодатное. Чувствуешь? Как раз в День победы, 9 мая. Проведем его на славу: будем кататься на лодке, собирать ягоды, отдыхать в гамаке!

Катя усмехнулась:

— Обрадовался. За полгода один выходной выпросил. Что и говорить: чуткая душа твой Вишневский.

Саша кивнул:

— Поискать надо, — и чмокнул жену в щеку, — давай ужинать!

Катя терпеть не могла Вишневского за то, что, по его мнению, он как частный собственник эксплуатировал ее мужа, работавшего в парткоме шофером. И всякий раз, когда Саша лестно отзывался о нем, она приходила в негодование. Не сдержалась и сейчас, затараторила:

— Выдумал себе бога и носится с ним… Вишневский боевой! Вишневский настоящий… Ха!.. Деспот он, вот кто, деспот, который ни себе, ни людям покоя не дает. Позавчера к нам в мастерскую за костюмом пришел. Одна пуговица на пиджаке оказалась чуть выше, так он целую лекцию закатил: «Халатность… Некрасиво… Должно быть все красиво…» Ха! Говорит о красоте, а сам горбоносый и косой.

За год семейной жизни Саша хорошо изучил характер жены и знал, что, когда она чем-нибудь раздражена, лучше ей не перечить, а то совсем выйдет из себя и чего доброго заплачет. А Катины слезы подавляли его.

— С тех пор как ты работаешь у Вишневского, я тебя редко вижу, — продолжала Катя. — В машине житель, а дома гость. Да, гость!.. А говоришь — чуткий. Если бы твой Вишневский был чутким, то понял бы, что мы молодожены и что мне тоскливо без тебя. Нет, камень он, а не человек.

Саша, сам того не желая, машинально покачал головой.

— Ах! Ты не согласен! Ты опять со мной не согласен, — повысила голос Катя, — тогда скажи мне, что хорошего в твоем Вишневском, что? Или тебя устраивает такая жизнь: жена в одиночестве, муж на колесах?

— Хватит об этом, — отмахнулся Саша. И, меняя тон, похвалил жену. — Борщок у тебя сегодня на редкость вкусный.

— Нет, ты не хитри, — не унималась Катя, — отвечай мне наконец: устраивает тебя такая жизнь?

Калугин вздохнул.

— Нет. Не устраивает, Катенька. Но разве мы должны делать только то, что нас устраивает? Ведь на целине живем. Совхоз строим. Потом уладится. Меньше будем и ездить. А Вишневский? Ты его, дорогая, мало знаешь, совсем мало и судишь о нем… Только не сердись, ладно? Судишь о нем совсем неверно.

— Ах ты боже мой! — сокрушенно развела руками Катя.

— Нет, ты выслушай, — перебил Саша, — и не горячись. Говоришь, Вишневский — деспот, камень… А я тебе другое скажу, примерами. Помню, в начале апреля неожиданно сильный мороз, метель, а люди в степи, с ними дети. В полночь поднял меня Вишневский, ты тогда на курсах была. «Едем, Сашок, захвати с собой что есть теплое. Я, — говорит, — взял кожух, одеяло — там людям пригодится».

Выехали. Вижу: не пробиться в полевой стан, замело дорогу. Говорю: «Вернуться надо». А он ни в какую: «Давай вперед». Меньше полдороги проехали, застряли. И что бы ты думала? Вскинул он на плечи узел и пешком потопал, я, конечно, за ним. Кое-как доплелись. И вещички наши впору оказались. А случай с квартирой? Сама ведь знаешь — семья в Москве, тошно ему без нее, тоскует, а получил квартиру, и нате вам, отдал ее многодетному комбайнеру Баталову. Теперь еще месяца четыре, пока новый дом не достроят, без семьи будет. И вот еще не хотел тебе говорить — думал сюрпризом, но раз так вышло — скажу. Вишневский меня к поступлению в институт готовит. Да! Третий месяц готовит. Сам предложил. В машине едем — урок задает, проверяет. А когда жду его — «домашние» задания выполняю. Вот какой он. А что строгий, так это нужно… для пользы дела.

Когда Калугин умолк, Катя несколько миролюбиво сказала:

— Конечно, это хорошо, но и ничего особенного. И я бы так могла. А что он ни себе, ни людям не дает покоя, так это точно. Загонял тебя. И я больше так не могу. Просись на другую машину, хоть на грузовую, — меньше будешь загружен.

Саша усмехнулся и полушутя изрек:

— Создавая женщину, бог явно был не в духе.

— Болтун, — поморщилась Катя и, встав из-за стола, включила приемник.

«И тогда командир партизанского отряда по кличке Беркут, — передавали по радио, — сказал:

— Что ж, доктор, если другого выхода нет, возьмите роговицу у меня…»

Катя села на диван, позвала Сашу пальцем, диктор продолжал:

«Хирург впился глазами в Беркута и спросил у него:

— Кем вам приходится этот мальчик, что вы идете на такие жертвы?

— Сыном.

— Сыном? — пожал плечами врач. — Насколько мне известно, родители этого мальчика расстреляны фашистами?

— Доктор! — отрезал Беркут. — Давайте с вами условимся: дети, родители которых погибли от рук фашистов, — наши с вами дети и прошу