Ковыль горит - Александр Яковлевич Гольдберг

другой стороны, прав мудрец, который сказал, что даже от самого сладкого вина остается привкус горечи. Словом, у сына увеличение семьи, а у меня предстоит сокращение штата на целых пятьдесят процентов. Потому что моя жена теперь спит и видит себя у корыта с пеленками и у кастрюли с манной кашкой. У меня болит душа — надо ее отпустить и не хочется, потому что я без своей Марии, как слепой без посоха.

Жена, конечно, говорит: «Поезжай со мной». Смешная женщина! Легко сказать — поезжай. На мне бетон, кирпич, гвозди — сто наименований. Снабжение большого строительства. Как это бросить и еще в такой момент, когда главный зерносклад не достроен, новая школа не закончена и вообще — много забот. Конечно, вы можете сказать: подумаешь, Абрам Флейшман — пуп земли. Он уйдет, другой на его место найдется. Конечно, найдется. Согласен. Но тогда я у вас спрашиваю: какая цена человеку, который бросает горячий участок и кладет руки в карман? Цена такому человеку три горошины из-под хвоста козы.

Флейшман присел на тахту, положил на мое колено руку с короткими, дряблыми пальцами.

— Так чем могу быть для вас полезен? Да! Чуть не забыл. Вы второй писатель, которого я вижу в лицо. Первым был Бялик. Не слышали такого? До революции он считался лучшим еврейским поэтом. Мало сказать лучшим — королем! Кудесником! Но мудрецы говорят: внимая гласу, вникай в деяние. И золото бывает дутым…

Словом, это было в Одессе, в седьмом году. Я тогда работал в типографии Клейзера. Набирал рассказы Фруга, Маранца и даже самого Шолом Алейхема. Однажды мне дали в набор стихи Бялика, и я полюбил его стихи. То есть мало сказать полюбил, я бредил ими. Музыка! Гимн человеку. И сам поэт через них мне казался земным богом, великим человеколюбом — и никак не меньше. Конечно, мне очень хотелось его повидать, сказать, как я ценю его перлы, и пожелать ему долгих лет здоровья. И что вы думаете? Я его таки повидал.

Так случилось, что как раз на меня пал выбор хозяина — отнести Бялику гранки его книги. Надо ли вам после этого говорить, что я не шел, а летел к нему. Я летел к нему и воображал, что он меня ласково встретит. Похвалит за то, что я знаю много его стихов и, кто знает, может быть за это даже даст мне еще и две копейки на халву с орехом. Ах, воображение! Оно сидит на золотых облаках, и горе тому, кто с них падает.

Словом, прихожу к Бялику и застаю его в садовой беседке. Чем бы вы думали он занимался? Отдыхал? Изучал изречения царя Соломона? Или сочинял для потомства свой новый шедевр?.. Миф! Мой прославленный поэт, мой земной бог и кудесник, одной рукой держал за косы свою жену, а другой со знанием дела толкал в нее свои кулаки, и при этом, как биндюжник, ругался на чистом древнееврейском языке. Я растерялся и сказал ему: «Здрасте». А он зарычал на меня: «Как ты сюда попал? Пошел вон, байстрюк!»

Скажите, что мне оставалось делать? Я таки пошел вон. Пошел и очутился у берега моря. Я сидел у берега того синего моря и, кажется, плакал.

Флейшман вздохнул, закурил сигарету и, пытливо ощупывая меня глазами, неожиданно спросил:

— Ну, а как вы с женой, с детишками? Дружно живете? Только правду. Ну, ну… это хорошо! Так чем могу быть полезен? И вы уж извините меня, что много говорю. Моя жена тоже говорит: «Абрам, ты много говоришь». Но я ей отвечаю историческим фактом:

— Маруся, — говорю я ей, — триста лет при династии Романовых евреи молчали. Накопилось!

Я попросил Флейшмана рассказать о Дзюбе. Он улыбнулся, пощелкал языком. Это означало: так, так… Вот что тебя интересует. Ну что ж, можно и о Дзюбе.

Он прошелся по комнате, помолчал немного и медленно произнес:

— Словом, было так. Я возвращался из города в совхоз поездом дальнего следования. В городе я решил один важный, очень важный вопрос. Там, наконец, утвердили образцы шлакоблочных кирпичей нашего совхозного производства. Это давало нам десятки тысяч рублей экономии и плюс еще большие удобства. Надо ли вам говорить, что при таком исходе у меня было самое хорошее настроение. То есть мало сказать — хорошее. Замечательное! Я сидел в купе, закусывал и что-то напевал из еврейских песенок, которых я знаю тысячу и еще столько.

А напротив меня сидел молодой человек в ватнике и в фуражке с поломанным козырьком. По его глазам я заметил, что он хочет кушать, и предложил ему ко мне присоединиться. Уговаривать его не пришлось, сидим, закусываем. Спрашиваю:

— Кто? Куда? Откуда?

Отвечает. «Я, — говорит, — папаша, Фомка, вор. Еду из заключения. Но вы, говорит, папаша, не бойтесь. Я бывший вор. Теперь с этим покончено».

Мне это понравилось, потому что откровение — это магнит и, как бы он ни выглядел, — притягивает. Ну, хорошо. Куда же едет Фомка?

Отвечает: «Еду искать счастье».

«Искать счастье» — как вам это нравится? Мне всегда кажется, что за такими словами прячется лодырь… первой гильдии.

«Нет, — говорю я Фомке, — счастье не ищут, а добывают трудом. Пчела, — говорю, — любит цветок, а счастье — потные плечи».

Словом, побеседовали мы так с Фомкой. И я под конец предложил ему начинать новую жизнь в нашем совхозе «Буревестник». И, недолго думая, он согласился.

На станцию Тургай мы приехали поздно ночью. До совхоза, как вы сами знаете, двадцать километров. Решили заночевать в доме приезжих. Дали нам отдельную комнату, тепло, не дует. Попили мы чайку, легли в постели, и вдруг Фомка спрашивает:

— А что это у вас, папаша, такое тяжелое в чемодане?

Он его нес со станции. А я возьми и скажи: «Большая ценность, Дзюба, государственная валюта», — а про кирпичи хитро промолчал. Недаром ведь мудрецы говорят, что у каждого человека есть свой чертик в голове. Оказался он и у меня. Проверить захотелось, как бывший вор будет реагировать. А он так реагировал: пожелал мне спокойной ночи и повернулся на другой бок. Скажу вам, приятно слышать, как бывший вор тебе желает спокойной ночи, но при всем этом на всякий случай я все-таки старался не спать. Старался и перестарался — уснул.

Как сейчас помню, приснилось, что меня укусила, как она называется… ну да, эта африканская муха цеце. Когда кусает такая муха, надо проснуться.

Я открыл глаза. Вижу: передо мной стоит бледный и сердитый Фомка.

«Вставай, — говорит, — старый хрыч. Я тебя поранил».

И верно. Я потрогал плечо — мокро.

«Бесстыжая, — говорю, — душа. Если