На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

Мои товарищи уже не спали. Светало, лучи света слегка пробирались сквозь щели в соломенной крыше. Вдруг послышались чьи-то шаги. Мы прильнули к отверстию в стене и увидели двух красноармейцев, идущих к нашему курятнику. «Наши!» — обрадовались мы и выскочили наружу.　

— Хальт! Хэндэ хох! Руки вверх! Ни с места! — послышались крики на русском и немецком языках.　

По полю проходила цепь немцев и полицейских, переодетых в красноармейские гимнастерки. Нас окружили, обыскали, а в курятник не полезли. Так и остались наши пистолеты под соломой.　

Глава II

В НЕВОЛЕ

1

Под усиленной охраной нас привезли на окраину небольшого города. За колючей проволокой — лагерь для военнопленных: казармы, бараки, сараи. Нас выгрузили в проходной. Полицейский в красноармейской шинели с желто-голубой повязкой на рукаве объявил:　

— Все документы, звездочки, спички, бритвы, индивидуальные пакеты, деньги немедленно сдать. У кого после обыска это будет обнаружено — тот будет расстрелян.　

Второй раз я подвергался унизительному ощупыванию. И опять замерло сердце: а вдруг обнаружат партийный билет? Тогда — все кончено. Но гитлеровцы ничего не заметили. У каждого из карманов они вытаскивали часы, карандаши, носовые платки, портсигары и другие мелкие предметы, которые горкой вырастали на столе у проходной.　

Оказалось, что лагерь, в который мы попали, находился в том же городке, где я кончил военное училище. Быть в фашистском плену в городе, где совсем недавно учился, — что может быть тяжелее и больнее этого? Невыносимо болело сердце, спазмы душили горло.　

Где-то решаются судьбы тысяч и миллионов твоих соотечественников, а ты вынужден сидеть в бездействии за колючей проволокой, не в силах даже облегчить свою участь. Но ведь я не один, — нас трое. В конце концов, здесь тысячи таких же, как я, одинаково обреченных людей. Но все-таки нас много, и все мы — единомышленники по духу. Эта мысль в первое время поддерживала каждого из нас, теплила надежду по крайней мере на возможность побега при первом удобном случае.　

…По лагерю снуют немцы с автоматами, то и дело проходят между группами угрюмо молчащих пленных. Прибывают все новые и новые машины. И вот ужо вся площадь между бараками заполнена людьми в шинелях и штатском, были даже несчастные в одном нательном белье. Многие ранены.　

— Третий день в окрестностях Киева и Житомира идут облавы и прочесывания полей, лесов и деревень, — услышал я шепот из небольшой группы людей в штатском. — Говорят, что немецкий поезд был взорван под Попельной… На Фастовском большаке кто-то взорвал машины, да и на хлебозаводе была диверсия…　

Я толкнул стоявшего рядом со мной Валюшку. А тот чуть не вскрикнул, но, сообразив, поперхнулся, искусственно и длинно раскашлялся. Мы многозначительно переглянулись. И как-то сразу стало веселей: хоть самую малость, но все-таки успели мы навредить гитлеровцам. И об этом даже люди говорят.　

Вдруг все повернулись в одну сторону и попятились к баракам. По лагерю шел комендант. Небольшого роста, с тоненьким острым лицом, похожий на хорька гитлеровец был в обычном зеленом мундире и огромной, как барабан, фуражке с высокой тульей. Шел он с суковатой палкой. Очки на остром носу коменданта были непомерно велики для маленького лица.　

Оказалось, что этот маленький смешной человечек был грозой для военнопленных. Все торопились куда-нибудь спрятаться, чтобы не попасть ему на глаза.　

— Тикай, хлопцы, хорек идет!　

— Сучье вымя! Чтоб ему ни дна, ни покрышки!　

— Чтоб ему очи повылазили, вонючке!　

— Эй ты, ховря!　

Пользуясь тем, что фашист не знал русского языка, люди не стеснялись в выражениях. Комендант прошел к толпе и ударил палкой прямо по носу одному зазевавшемуся молодому парню. Тот взвыл от боли, за что получил еще две оплеухи по щеке. Это, как я потом узнал, означало «хорошее расположение духа» коменданта. Гитлеровец отряхнул ладонь и вытер руку платком, оглянулся, садистски улыбаясь прямо в лицо окровавленному парню.　

Откуда-то появилось несколько человек в белых халатах. Пленных построили, и начался унизительный осмотр. Кажется, всем ясно, зачем на земле существуют врачи. Но и их гитлеровцы приспособили для своих зоологических целей. Одного за другим из строя вытолкали нескольких евреев, затем еще, еще… Потом гитлеровцы принялись сортировать пленных на «цивильных» и бывших в армии. Я со своими товарищами попал в отделение для гражданских лиц. Мы полагали, что здесь легче будет совершить побег. Наш сектор, площадью с гектар, был окружен тремя рядами колючей проволоки. Рядом на такой же площади размещался женский лагерь. По углам маячили вышки, где стояли часовые с пулеметами. Вышки были и вдоль всей ограды лагеря на расстоянии 150–200 метров друг от друга. С внешней стороны за колючей проволокой патрулировали парные посты. «Ну, теперь не убежишь», — подумалось мне.　

Потянулись бесконечные дни вынужденного безделья и голода, дни ловли вшей и утомительного стояния на поверках, дни дикой травли военнопленных собаками, дни задавленной тоски и упорных и настойчивых поисков возможности побега…　

В нашем секторе находилось около пятисот человек. Но, присмотревшись, можно было заметить, что настоящих невоенных среди них немного. Это, в основном, беженцы, несколько учащихся школ ФЗО, до десятка людей преклонного возраста, проклинавшие немцев на чем свет стоит, три семьи в полном составе с подводами и домашним скарбом, какой-то артист местного театра. А остальные — и их было большинство — военные, окружении. Постепенно люди узнавали друг друга.　

У артиста, неизвестно откуда, появилась гитара. Под вечер он усаживался на камень близ женского лагеря, начинал пробовать струны. Вокруг него собирались заключенные. Мы видели, что с той стороны к колючей проволоке подходили и женщины. Перебирая струны, артист начинал:　

Глухой неведомой тайгою,　

Сибирской дальней стороной　

Бежал бродяга с Сахалина　

Звериной узкою тропой.　

Песня брала за душу, люди сидели, затаив дыхание, и не сводили глаз с певца. Кто шмыгнет носом, кто ладонью смахнет слезу. И вот песня закончилась:　

Умру — в чужой земле зароют,　

Заплачет вся моя семья.　

Жена найдет себе другого,　

А мать сыночка никогда.　

И мы видели, как навзрыд плакали женщины. Болезненного вида старик, всегда пристраивавшийся рядом с артистом, до боли сжимал веки, казалось, с трудом выпуская цепочки слез. Все просили сыграть что-нибудь еще. И артист