На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

Украина золотая,　

Белоруссия родная, — 　

Ваше счастье молодое　

Мы стальными штыками оградим!　

А однажды, ловко перебирая струнами, с каким-то внутренним огоньком глядя на понурых узников, в быстром темпе торжественно запел:　

Мы кузнецы,　

и дух наш молод,　

куем мы счастия ключи.　

Вздымайся выше,　

наш тяжкий молот,　

в стальную грудь сильней　

стучи, стучи, стучи!　

А ночью в гараж-бараке он вполголоса напевал тут же сочиненные частушки, которые с памфлетной меткостью били по врагу.　

Через день артист исчез из лагеря… А на колючей проволоке с женской и мужской стороны сектора появилась табличка с надписью:　

«К проволочному заграждению не подходить.　

Часовой будет стрелять».　

Тут же, как бы в подтверждение своих слов, гитлеровцы пулеметной очередью срезали одного паренька. Он упал, даже не вскрикнув, и повис на проволоке…　

С первых же дней запомнился тип из «русской» администрации лагеря. В его обязанности входило дубасить пленных резиновой палкой в момент раздачи баланды. Два раза в день в лагерь привозили бочки с «варевом». Нальют половник, попробуешь — отвар травы, ни крупицы соли. К этому давали граммов сто хлеба, который хрустел на зубах, очевидно, в тесто добавляли древесную муку или песок. Хлеб был черствый, безвкусный, как будто был испечен лет двадцать назад. Баланды и хлеба на всех не хватало, поэтому в момент раздачи всегда образовывалась давка и суматоха. Здесь-то и отличался этот тип из «русской» администрации, прозванный «обермерзавцем». Предатель, оказывается, хвастался, что сдался в плен добровольно 21 июня.　

— Война началась двадцать второго, а он двадцать первого в плен попал, — говорили в лагере.　

— Это сверхмерзость.　

— Обермерзость.　

— Одним словом: обермерзавец.　

После раздачи дневной баланды люди расходились по лагерю, собирались группками, шушукались, слонялись в безделье, валялись на соломе, не зная, как убить время, не зная, что будет дальше.　

Вечером, не дав доесть крохотную порцию все той же баланды, немцы спускали свору овчарок и вместе с обермерзавцем с гиканьем, свистом, рассыпая побои направо и налево, загоняли людей, словно стадо овец, в бараки. Собаки хватали несчастных, разрывая одежду, вгрызаясь клыками в тело… Было что-то дикое в этих фашистах, что-то от первобытных дикарей. Не верилось, что это не сон, что такое может твориться в двадцатом веке.　

Гитлеровцы придумали нам и «работу»: мы подолгу стояли на бесчисленных поверках. А сосчитать военнопленных немцам, видимо, было очень трудно. Они проверяли нас и по фамилиям, присваивали номера, потом эти номера меняли, давали новые, потом несколько раз всячески меняли порядок построения. Сначала нам было непонятно: зачем это? Но когда кого-нибудь на поверке не обнаруживалось, стало ясно, что люди из лагеря различными путями убегают. Непоколебимая воля к борьбе и смекалка обреченных была сильнее охраны и колючей проволоки. После каждой проверки снова и снова осматривались заграждения, вывешивались разные предупредительные надписи.

Для осмотра и ремонта проволочных заграждений фашисты привлекали и пленных. Однажды в такую группу попали и мы. Немец завел нас в гараж. Это служебное помещение только одной стеной выходило в лагерь. Здесь была когда-то мастерская. Нам приказали взять связки проволоки, колья, гвозди и топоры. Мы осмотрелись. На полуразвалившемся горне лежали длинные ржавые ножницы для резки железа… Ванюшка толкнул меня, кивнув на них, и мы поняли друг друга. Я улучил минуту, когда немец отвернулся, и быстро засунул ножницы в рукав своей свитки.　

Работали мы недолго: слишком уж густой паутиной был обтянут лагерь. В двух местах кем-то были проделаны дыры да через одну канавку проволока висела заманчиво высоко от земли. Нас заставили здесь вбить колья и добавить проволоки. «С голыми руками не пролезешь нигде, — размышлял я. — Хорошо, что ножницы удалось прихватить».　

Вернувшись к себе в барак, я постарался незаметно спрятать ножницы под входные двери, замаскировав это место землей и соломой.　

Теперь вместе с товарищами надо было разработать план побега.　

2

А в лагере постепенно тлел процесс консолидации, тайного сколачивания групп и небольших коллективов. Было заметно, что люди, присматриваясь друг к другу, группируются по небольшим ячейкам. Еще несколько дней назад собирались по 3–4 человека. Смотришь, и вот уже такие группы сидят вместе, о чем-то беседуют… Особенно приметил я небольшую группу, человек в тридцать, которая постоянно собиралась вокруг одного коренастого мужчины лет сорока пяти с успевшей вырасти окладистой рыжей бородой. В его осанке и грамотной речи опытный глаз мог угадать, что до пленения он был командиром Красной Армии, довольно высоким по званию.　

Я и на себе не раз улавливал пристальные взгляды отдельных пленных, да и сам внимательно присматривался к окружающим. Заметил я, что Николай слишком часто беседует с какими-то двумя пленными, очевидно, тоже бывшими военными. Как-то раз я приблизился к ним, делая вид, что не замечаю и не слышу ничего. И вдруг:　

— Эй, лейтенант, иди сюда.　

Поворачиваюсь и вижу: слова обращены ко мне, а три пары глаз выжидательно улыбаются. Николай моргает: иди, мол, ближе, не бойся.　

— Я не лейтенант, — отвечаю угрюмо.　

— Ну, политрук, неважно. Давай знакомиться: командир артдивизиона Григорий.　

От неожиданности я даже руки не подаю и гляжу на Николая.　

— Знакомься, Саша, это свои люди. В нашем полку прибудет.　

— Михаил, — отрекомендовался второй.　

Я тоже назвал себя, и мы крепко, по-братски, пожали друг другу руки. Познакомили с Григорием и Михаилом Ванюшку. Нам стало веселее, особенно нашим новым друзьям. Они долго присматривались, к кому бы примкнуть, и, наконец, высмотрели нас.　

По лагерю пополз слушок: в Белоруссии двум партизанам присвоили звание Героев Советского Союза.　

Даже эта, казавшаяся невероятной, весточка волновала всех. Значит, все идет своим чередом. Значит, наши бьют гитлеровцев. Каждая новость с родимой земли горячо обсуждалась у нас в бараке.　

— Вот это да! Молодцы, ребята.　

— Надо бы издать еще один указ.　

— Какой?　

— Смертный приговор за твое сиденье-безделье здесь.　

— А что я тут сделаю?　

— Сидя здесь, конечно, ничего не сделаешь.　

Легкий смешок прокатился по рядам. А один новичок, стараясь подделаться под общее настроение, сказал:　

— Ты вот говоришь одно, а я скажу о другом. Коли бы знало правительство, сколько мы выстрадали, оно, может быть, и нам бы присвоило званье…　

Рыжебородый мужчина пробасил:　

— А сколько ты немцев убил?　

— Я не убил, а говорю — выстрадал. Я пять раз из плена бежал и на этот раз убегу.　

— Ого. Герой. От твоих страданий великая