На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

польза людям будет? Нытик и болтун — предатель в любом деле. Все будут работать или воевать, а он будет без дела языком трепать. В нашем положении выход один: бороться до конца. А иначе мы свинца, а не золота достойны.　

На другой день немцы вывели рыжебородого на лагерную площадь и у всех на виду расстреляли.　

Случай этот потряс всех. В чем дело? В чем был виновен рыжебородый? Кто его выдал? — недоумевали все.　

Ночью в бараке, когда, казалось, все уже уснули, послышалась возня, шорох соломы, чей-то поспешный шепот и придушенный стон.　

— Держи крепче…

— Садись на ноги…　

— Глотку, глотку ему…　

А потом кто-то из угла громко объявил:　

— Товарищи, провокатор уничтожен. Собаке — собачья смерть.　

Провокатора подтащили к воротам, уложив поперек прохода.　

— А вы не бойтесь, товарищи, такая же доля постигнет каждого, кто попытается продавать своих, — раздался все тот же четкий и ясный голос.　

А утром мы обнаружили, что провокатором оказался тот самый «новичок», который хвалился тем, что пять раз бежал из лагерей. Ванюшка рассказал, как этот тип неоднократно пытался заводить с ним провокационные разговоры. В один из последних дней рядом с Ванюшкой почему-то оказался рыжебородый. Как только предатель начал говорить Ванюшке о сострадании, о том, стоит ли вот так мучиться, и что-то еще в этом роде, рыжебородый тут же вмешался и дал достойный отпор нытику.　

«Ясно, что этот нытик выдал рыжебородого, — подумал я. Но, наверно, рыжебородый успел сколотить крепкую и сплоченную группу, раз ребята тут же убрали предателя. Значит, мы внеоплатном долгу перед погибшим, перед всей его группой. Значит, и здесь, в лагере, в этих условиях, идет беспощадная борьба с врагом, борьба тайная, скрытая, опасная, жестокая, требующая от каждого колоссального напряжения всех сил».

3

Две ночи подряд натужно стонал старик, корчась на соломенной подстилке. Тот самый старик, который горько плакал, когда артист играл из гитаре.　

— Вот сволочи, хоть бы помогли старику чем-нибудь, — ругались заключенные по адресу немцев.　

— У него, наверно, аппендицит или заворот кишок от этой баланды.　

— Что бы там ни было, надо же чем-то помочь человеку.　

Утром мы сказали представителю администрации лагеря, что старик болен и нужно что-то предпринять. Пришел немец, повернул его сапогом на бок и ушел. В этом и заключалась вся фашистская «помощь». Старик, согнувшись крючком, лежал на боку, сложив руки на животе, и кричал на весь лагерь. К вечеру он умер. Его вывезли за колючую проволоку, кинули в какую-то яму…　

— Вот вам и жизнь человечья, — тихо сказал кто-то.　

— Наша жизнь для немца — хуже собачьей. Овчарок они лучше кормят и берегут, — негодовали заключенные　

— Не то еще будет…　

На следующий день в лагере появились немецкие газеты на русском языке. В газетах фотоснимки: пленным раздают баланду, совсем как у нас. Бочки, длинная очередь людей в серых шинелях и рядом — человек с овчаркой и резиновой палкой в руках. «Хорошее питание и отдых вдали от войны», — гласила подпись под фотографией. «Медсестра германской армии оказывает помощь русскому военнопленному», — прочитали мы еще под одной фотографией.　

— Надо быть безнадежно тупым человеком, чтобы печатать эту гадость, — сказал Ванюшка.　

— Не печатать, а давать нам в руки. Ведь мы очень хорошо знаем эту «райскую» жизнь.　

Такой неуклюжей стряпней гитлеровцы разоблачали самих себя. Я вспомнил листовки первых дней войны. Трудно было сказать, где больше мерзости: в тех листовках или в этих газетах.　

После очередной раздачи баланды был выстроен весь лагерь, и, как бы в подтверждение «райской» жизни, фашисты перед строем избили одного паренька из фабзаучников. Какой-то палач словно изощрялся в истязании. Он бил парня палкой, рвал у него волосы, схватив за чуб, ударял голову об асфальт, пинал сапогами. Паренек кричал, старался все время руками прикрыть лицо. И все же садист улучил момент и наотмашь ударил палкой по лицу. Нельзя было спокойно смотреть на эту сцену. Толпа заволновалась, люди уже не могли тихо стоять, сжав кулаки.　

— А ну, вперед, — толкнул я стоящего впереди, — убьют ведь хлопца.　

И вот уже первая шеренга робко подалась вперед. А задние все больше нажимали… Еще шаг… Комендант лагеря заметил волнение в рядах, что-то забормотал и крикнул: «Хальт!» Потом выхватил парабеллум. Тут же распахнулись ворота, и на пленных налетела свора овчарок. Все бросились бежать, подгоняемые лаем овчарок, гиканьем гитлеровцев, выстрелами из пистолетов. С пышек ударили пулеметные очереди. Несколько человек упало замертво, многие были ранены.　

Один раненый остался лежать на площади. Он кричал, не в силах подняться. Комендант подошел к нему, выстрелил в висок. А затем на безжизненное тело налетели свора собак…　

А в мыслях моих была полнейшая неразбериха. Ломались установившиеся взгляды, мнения, знания о немецкой культуре и науке, о немецком народе. Неужели эти дикари-жеребцы могли вырасти в центре Европы? Неужели они воспитывались на достижениях культуры и науки, которыми мы восхищались еще в школе? Да верно ли то, что Германия внесла большой вклад в развитие человеческой культуры? Или немцы навек позабыли обо всем этом и пали так низко, что могут понимать лишь один язык — дубины и свинца? Мне хотелось крикнуть на весь свет: «Кто виноват в том, что на земле выросли эти дикари?» Временами казалось, что всех этих ужасов нет, что это кошмарный сон, плод воображения, моральные муки, рожденные неудачами на фронте. «Парнишку разорвали собаками — не может этого быть!» — вертелось в голове. И какой-то внутренний голос отвечал: «Но ведь ты сам это видел, своими глазами!» Да, я видел это, видел, но ведь это — чудовищно, этого не может быть!.. И вот я уже инстинктивно хватаюсь за грудь проходящего мимо товарища:　

— Я видел сам! Но этого не может быть!　

— Да что с тобой? Что ты видел? — испуганно отталкивает меня товарищ и уходит.　

Это немного отрезвляло.　

Лагерь «жил» своей жизнью. Без дела слонялись люди, некоторые спали, в одном углу тихо разговаривали. Один выстругивает обломком косы деревянные туфли — готовится к осени, другой сидит на дубу: рвет листья, чтобы потом съесть их. Я иду к своим товарищам. Собираемся где-нибудь в уголке, и каждый высказывает наболевшее.　

— Мне кажется, — подытожил я свои мысли, — нет более страшной вещи на свете, чем превращение человека а зверя. Ведь все люди верят в человека, в его достоинство, поступки и действия, независимо от того, на каком языке он разговаривает. Человек знает, как встречаться, о чем говорить, в какие вступать взаимоотношения при встречах с себе подобными. Ну, бывают исключения. Преступники, например. Да и то люди