Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Лестница полуосвещена: нащупываю звонок. Мне открыл дверь человек лет сорока — сорока двух, смуглый и темноглазый. Он хорошо сложен, сохранив хорошую худобу и моложавость фигуры. Я назвал себя и спросил, могу ли я видеть господина Ли Голда. Человек улыбнулся очень радушно и протянул руку.

6

— Ну, входите, входите... — произносит он, точно спохватившись. — Нет, это почти невероятно! — Для него гость из Москвы не меньшее диво, чем для меня встреча с ним. — Олдридж мне все рассказал — ведь этим летом, как, впрочем, и прежде, мы были с Джимом и Диной на французском юге...

Мне хочется наладить разговор, и я что-то говорю о наших поездках с Олдриджем во время войны, но Ли Голд осторожно прерывает меня:

— Ну как же... Джим рассказывал. Севастополь. Верно ведь?..

Ли Голд пытается как-то накрыть стол (это нелегко — хозяйки, судя по всему, нет дома) и скрывается в соседней комнате.

— Ливень... совсем летний, — произносит он задумчиво. Очевидно, он увидел из окна, как свирепствует ливень, как он взрывает и мнет листву. — Нелегко пробиться сквозь такую стену воды, а?..

— А вы ждете кого-то?

— Детей, они играли во дворе.

— С ними есть кто-то из взрослых?

— Да, конечно...

— Тогда они здесь, — говорю я, желая успокоить его. — Ждут, пока поутихнет.

— Да, и я так думаю...

Я осматриваюсь. В комнате два пианино. Очевидно, кто-то из супругов — профессиональный музыкант. Пианино у окна раскрыто. На пюпитре — ноты. Стул чуть-чуть отодвинут. Кажется, что еще пять минут назад Ли Голд сидел за инструментом.

— Я вам помешал?.. — говорю я громко, чтобы было слышно в той комнате.

— Чем?

— Вы играли?..

Он смеется:

— О нет!.. На нашу семью два музыканта много. Играет Тамара... — Он, очевидно, не без досады махнул рукой. — Ах, как жаль, что ее нет дома!..

Теперь я припоминаю: Олдридж действительно говорил, что Тамара Хови пианистка, и талантливая, однако с некоторого времени вторая страсть возобладала — Тамара Хови кинодраматург и новеллист.

— Кто сейчас в Москве из американских писателей? — спрашивает Ли Голд — ему хочется, чтобы разговор не прерывался.

Я называю Майкла Голда. Видно, это имя дорого нашему хозяину. Он вновь и вновь повторяет:

— Значит, Майкл Голд в Москве? Представляю, какая это для него радость!.. Скажите, а не с женой он там?.. С женой?.. Значит, он поедет домой через Париж! Да-да, это я знаю — через Париж! Ведь его жена из Франции...

Я называю имя американского кинокритика и сценариста Джона Говарда Лоусона — он тоже сейчас в Москве.

— И Лоусон в Москве? Скажите, а его книга об американской драматургии издана у вас? А сценарии?.. Да, у нас с Лоусоном общие радости и беды...

Он затихает.

— Вы сказали: общие радости?..

— И беды...

Не ослышался ли я? Кажется, нет. Я знаю, что Лоусон вдоволь настрадался в жестокую пору «охоты за ведьмами». А Ли Голд с Тамарой Хови?

— Вы в Париже недавно?..

Он все еще в соседней комнате.

— Да, сравнительно...

— Совсем недавно?..

Он умолкает.

— С тех пор... как в Америке объявился Маккарти.

В свой последний приезд в Москву Олдридж говорил, что Ли Голд и Тамара Хови, в сущности, политические эмигранты.

— Черный список?

— Да.

7

Он говорит, что в минувшую субботу был на советской выставке, и перед нами возникает пирамида книг.

— Да, купил на выставке советские книги, но пока на английском... Пока... — Он берет из стопки и робко пододвигает мне учебник русского языка для англичан Нины Потаповой. — Пока... хотя опыт тех, кто немного знает русский, и не очень обнадеживает — говорят, нелегко, может быть, даже очень нелегко!.. — произносит он и, смеясь, повторяет: — Закуска, закуска!.. — Он затихает, сдвинув брови. — У каждого человека есть в жизни сильное желание... У нас с Тамарой тоже — хочется увидеть Москву, Советский Союз. Кажется, нет желания сильнее...

Я замечаю, что приезд в Москву супругов будет подготовлен — в десятой книжке журнала «Иностранная литература» появится статья Ли Голда об архиве Джона Рида...

Да, я так сказал: «об архиве Джона Рида». Сказал впервые.

— Это октябрь? — спрашивает он.

— Да, октябрь...

Он молча подходит к окну и долго смотрит в него — ливень еще бушует, дети не идут у него из головы: как они там?

— Я заметил, — наконец произносит он и в задумчивом молчании идет к столу, — все, что имеет большое значение для вас, в равной, а может быть, и большей степени важно для всего мира...

Мне кажется, что настало время сказать Ли Голду о самом главном, но как сказать об этом, с чего начать?..

— Вы понимаете, — осторожно начинаю я, — как почитается имя Джона Рида у нас на Родине... Каждый новый документ о нем для нас бесценен... Олдридж сказал...

Ли Голд встает из-за стола, встает медленно:

— Да, да... я понимаю, — говорит он, — я все понимаю... — повторяет он, тревожась, и выходит из комнаты.

Кажется, что стало еще тише. Только сейчас я замечаю, что деревья за окном точно окутало туманом — так силен ливень, да и в комнате будто смерклось.

8

Ли Голд возвращается тотчас. В его руках — конверты, большие конверты.

— Все, что здесь есть, — указывает он взглядом на конверты, — надо смотреть в такой последовательности...

И он раскладывает конверты: их пять...

Ли Голд открывает первый конверт, и я вижу: желтый лист бумаги, очень желтый, заполненный машинописным текстом (лента у машинки была ярко-синей — краска не потускнела), и внизу неожиданно четко: «Reed». Да, так просто: «Reed».

Письма лежат сейчас передо мной. Нет, я не листаю, а бережно перекладываю страничку за страничкой.

Ли Голд подходит к окну. Ливень еще бушует. В окно видно, как бьет из желоба вода. Она бьет по соседней крыше с таким неистовством и силой, что кажется — крыша дымится.

— Да, я заметил, что все важное для вас очень важно для всего мира, — произносит он все так же задумчиво, и мне кажется, что он вернулся к этому разговору не случайно.

— Каждый