Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Ли Голд встает:

— Сфотографировать?.. А у меня была иная мысль...

На какой-то миг смятение овладевает мною. Неужели не удастся? Ведь Ли Голд ничем не рискует: можно сфотографировать, не повредив документов.

— Иная мысль? Какая? — спрашиваю я не без опасения: неужели откажет?

— Мы с Тамарой решили... — произносит он и умолкает, — пусть эти документы хранятся там, где ваш народ бережет наследие Ленина... Да, да, нам хотелось просить советских людей принять эти документы как дар...

Все, что было извлечено из конвертов, Ли Голд вкладывает обратно. Потом он кладет конверты в том порядке, в котором они лежали у него — первый, второй, третий, четвертый, пятый, — и пододвигает конверты мне.

— ...Принять эти документы как дар, — повторяет он и, прислушиваясь к шуму в соседней комнате, вдруг улыбается. — Слышите? Дети пришли...

Дети действительно уже здесь: в их глазах, возбужденно-тревожных, счастливых, еще бушует ливень, да и лица облиты его холодной влагой.

Ли Голд дает им по банану и провожает, но лицо его еще долго бережет улыбку.

— Ах, как жаль все-таки, что вам не удалось повидать Тамару... — произносит Ли Голд. — Но, быть может, это поправимо, а?..

— Да, разумеется, — замечаю я. — В Москве...

Ли Голд внимательно смотрит на меня, улыбается:

— В Москве, в Москве...

Мы прощаемся, и я ухожу во мглу ливня.

Осенний ливень, холодный, без молнии и грома, неистовствует над Парижем.

Он гудит в желобах и каменных канавах, шастает по мостовым.

Я иду все быстрее и чувствую у себя на груди крепкий прямоугольник свертка — пять конвертов, пять драгоценных конвертов — там...

Поздно вечером я звоню Тамаре Хови.

— Да, муж мне все рассказал, а еще раньше — Джим. Передайте и письма и книгу отца Москве... — Она умолкает и потом произносит, волнуясь: — Отец очень берег архив Рида, отец любил Рида...

Я благодарю Тамару Хови за щедрый дар, кладу трубку, а сам все еще не могу свыкнуться с мыслью: завтра я отвезу архив Джона Рида в Москву. Ведь только подумать — архив Джона Рида!

9

Итак, я простился с супругами Голд и на другой день вылетел в Москву. Двумя часами позже самолет приземлился на Шереметьевском аэродроме Москвы, а еще через час я осторожно открыл клапан первого конверта: да, все в порядке... Кстати, настало время сказать о самом главном: что́ оказалось в этих конвертах и какую все это представляло ценность...

Впрочем, все это не так просто, как кажется на первый взгляд, даже совсем не просто. Письма, рукописи, документы, заключенные в этих конвертах, охватывают столь широкий круг проблем, событий, имен, наконец, лет, что нам одним с этим, может быть, и не совладать. А есть ли необходимость разбираться в этом нам одним, когда мы имеем мнение человека, которому и письма и документы Рид адресовал? Нам пора сказать об этом человеке больше, чем мы сказали о нем — он этого более чем заслуживает.

10

Да, пять конвертов лежат передо мной, как, очевидно, лежали они перед Карлом Хови.

Я беру из стопки первый конверт и медленно раскрываю его: письма из Мексики.

Характерно, что первое выступление Рида в «Метрополитен» было связано с участием Рида в знаменитой стачке в Патерсоне. Именно статья о том, как Рид сидел за участие в стачке в тюрьме, статья в такой же мере горькая, в какой и злая, явилась поводом для встречи Рида и Хови. Перед Карлом Хови стоял человек, высокий, с бледным, исполненным решимости лицом. То, что предложил тогда редактору «Метрополитен» Рид, было и необычным и содержательным — здесь не было подражания экзотическим очеркам, которые были тогда так модны. Хови видел в статье Рида порыв ветра, неожиданный и сильный.

Хови показал статью Рида Линкольну Стеффенсу, знаменитому Стеффенсу, писателю-бунтарю, вожаку «разгребателей грязи», объявивших войну коррупции и произволу, и тот предложил послать Рида в Мексику... В ту пору внимание читающей Америки — да только ли Америки? — было приковано к Мексике — там четвертый год бушевало пламя крестьянской революции с легендарными Вильей и Сапатой во главе.

Как встретил это предложение Рид? Вначале, как казалось Хови, сдержанно, но это была сдержанность, скрывающая волнение... Рид напомнил Хови жениха, готового сделать важный шаг в жизни и сознающего, насколько это ответственно. Рид не любил обременять себя мелочами, когда собирался в поездку, даже, как сейчас, очень ответственную. Он был легок на подъем и брал с собой только самое необходимое. На этот раз с ним были фотоаппарат, пишущая машинка и достаточная сумма денег. Как ни тяжела дорога, которая ожидает корреспондента, этого достаточно, чтобы задание редакции было выполнено.... Через неделю Рид уже был в действующей армии, а еще через три дня он послал в «Метрополитен» свою первую статью. Впрочем, об остальном пусть расскажут письма... Вот первое из них — оно было послано в начале февраля...

Я читаю и дивлюсь: в самом деле, в этом письме — весь Рид.

«Дорогой господин Хови, вот вам первая статья. Я не предполагал, что она будет такой длинной, но я ее уже сократил почти на тысячу слов. Надеюсь, что она годится... Следующая будет и короче и сенсационнее: речь пойдет о сражении. У меня под рукой сколько угодно забавного и интересного материала о том, что происходило и происходит в Конституционном правительстве, а также о том, что американцы в Мексике — это главный бич страны. Один бизнесмен в Чихуахуа сказал мне, что, если я напишу что-либо против интервенции, он пристукнет меня».

Да, Рид мог так написать: главный бич — против Вильи воевали доллары... Какой датой помечено второе письмо?.. Кстати, в этом письме он впервые заговорил о Вилье и Сапате.

«...Я напал на след человека, — читаю я, — знающего историю жизни Вильи, и даже из того немногого, что он может мне сообщить, я напишу такой замечательный очерк о Вилье, какой никогда не появлялся в печати... На солдат Вильи спешно надевают военную форму, обучают, платят деньги и приучают к дисциплине. Теперь у Вильи есть пушки и офицеры, радио и машинистка. Северная армия становится профессиональной, заслуживающей уважения».

Вилья был для Рида идеалом народного вожака.