Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Двигатели выключились и рев превратился в свист. Лопасти вращались все медленнее и медленнее, и, наконец, остановились. Наступила тишина, показавшаяся оглушительной после нескольких минут адского грохота. Откидная дверь плавно опустилась на синюю ковровую дорожку, расстеленную от вертолета до парадного входа во дворец, и мы с Алексеем зашагали к вертолету.

Первым по трапу Тонский. Черный, расшитый серебром мундир сидел на старике безупречно и лишь усиливал ощущение опасности, возникающее при виде старика. Он холодно оглядел двор, шеренги гвардейцев, застывших по обе стороны ковровой дорожки с каменными лицами, затем взгляд его зеленых глаз мазнул по мне с Алексеем и на мгновение задержался на старике Волховском. Так смотрят на старого противника, с которым когда-то сыграли ничью и давно ждут реванша. Помедлив мгновение, Тонский едва заметно кивнул старому князю, подал знак рукой и шагнул с дорожки в сторону, уступая проход.

В овальном проеме появился сияющий, словно новый золотой рубль, Апостольный князь Полоцкий. Всеволод Полоцкий был высоким, широкоплечим мужчиной и ровесником моего отца, но выглядел моложе своих лет. Его волосы — густые, когда-то, вероятно, темные, а ныне посеребренные сединой, были зачесаны назад и обнажали высокий лоб, изрезанный едва заметными горизонтальными морщинами. Лицо было красивым и мужественным, с массивной нижней челюстью и ямочками на щеках, которые наверняка появлялись каждый раз, когда князь улыбался. А улыбался он сейчас так широко и щедро, словно встретил любимого сына, а не малознакомого владетеля соседнего княжества.

Он спустился п трапу, а затем обернулся и галантно подал руку жене. Княгиня Полоцкая ступила на ковровую дорожку, и я невольно задержал дыхание: женщина была ослепительно красива. Высокая и стройная, с тонкой осиной талией, она выглядела как старшая сестра Забавы. Золотистые волосы были уложены в высокую прическу, подчеркивающую идеальную форму лица и делающую и без того огромные голубые глаза еще больше.

Следом за матерью появилась Забава. Я увидел ее, и мир на мгновение замер. Она улыбалась — открыто, лучезарно, с тем особенным выражением, которое могло означать все что угодно: от искренней радости до утонченной насмешки. Я же, застыв, словно истукан, не мог отвести взгляд от огромных глаз, которые снились мне по ночам и губ, которые жарко шептали слова любви.

Мне было неловко стоять на середине дорожки и пожирать глазами Забаву, приближающуюся к нам вместе с родителями, но протокол встречи был оговорен заранее, и все следовали ему неукоснительно. Каждый шаг, каждый поклон, каждое слово приветствия — все было расписано в документе, который Козельский подготовил с дотошностью, достойной лучшего применения.

После короткого обмена приветствиями — ритуальных поклонов, рукопожатий и дежурных фраз о здоровье, погоде и радости встречи, наступила неловкая пауза. Тонский и Волховский обменялись взглядами — долгими, тяжелыми и многозначительными. В этих взглядах было все: и застарелая вражда, и взаимное уважение, и настороженность, и что-то еще, чему я не мог подобрать названия.

Старики медленно отошли в сторону и направились к башне, ведя спокойную, неторопливую беседу. Покидая нас, оба члена Имперского совета даже не удосужились принести формальные извинения. Они вполне могли бы сойти за престарелых братьев — оба высокие, сухопарые, седые и опасные, если бы не глаза Тонского. Они были ярко-зелеными, неестественно яркими, словно подсвеченными изнутри. Радужки казались чужеродными на этом суровом, высушенном временем лице — как два изумруда, вставленные в пергаментную маску.

— Уважаемым членам Имперского совета, по-моему, есть о чем поговорить наедине, — сказал Полоцкий, проводив их долгим, задумчивым взглядом, а затем обратил его на нас. — Дамы, вы будете не против, если мы с Олегом уподобимся уважаемым старейшинам, пройдемся по двору и осмотрим его новую княжескую гвардию? А вас проводит во дворец этот симпатичный молодой человек. Ммм…

— Алексей Волховский, — с готовность представился мой адъютант.

Выглядел он великолепно — высокий, подтянутый, с правильными чертами лица и выражением врожденного аристократизма, который невозможно подделать или сыграть.

— С Алексеем⁈ — Полоцкий посмотрел на жену и дочь, вопросительно вскинув бровь.

Эта гримаса была комичной и грозной одновременно — могущественный Апостольный князь, повелитель одного из богатейших княжеств Империи, испрашивал у жены и дочери разрешения с притворным смирением, за которым сквозила абсолютная уверенность в утвердительном ответе.

— Конечно, дорогой! — княгиня обворожительно улыбнулась.

Она была очень красивой женщиной, харизматичной и сексуальной, поэтому слухи о том, что Апостольный князь Полоцкий верен ей аки лебедь, вполне могли оказаться правдой. Верность мужчины определяется не его моральными принципами, а красотой и умом его жены — так утверждал Волховский-старший. Мне лебединая верность точно не грозила, это я понял еще в школе. Впрочем, если рядом со мной будет Забава…

— Конечно, папа! — сказала она, широко улыбнулась, шагнула к моему адъютанту, непринужденно взяла его под локоть и бросила на меня ироничный взгляд — быстрый, как укол рапиры, и столь же болезненный. — Расскажите нам о вашем князе, Алексей⁈

Голос ее был бархатистым, с легкой хрипотцой, которая придавала каждому слову особую чувственность. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, и стиснул зубы, чтобы не выдать смятение.

— Нас ждет праздничный обед, — сказал я с досадой, которую не удалось скрыть полностью. — Алексей проведет вас во дворец…

Ревность — тупая, иррациональная, недостойная Апостольного князя — шевельнулась в груди, как спящая змея, разбуженная нечаянным прикосновением. Я подавил это чувство усилием воли, напомнив себе, что Забава меня дразнит.

Я повернулся к Полоцкому. Князь стоял рядом, заложив руки за спину, и наблюдал за моим лицом с тем откровенным интересом, с каким энтомолог наблюдает за жуком, насаженным на булавку. Он вел себя как хозяин — распоряжался, раздавал указания и определял, кому куда идти.

Я должен был поставить его на место, исходя из древних традиций, но продолжал играть роль неуверенного в себе юнца, который робко присел на самом краешке трона. Эта роль требовала от меня лишь одного — убедительности. И я демонстрировал, что молод, неопытен и управляем. Что мной можно манипулировать, как шахматной фигурой — переставлять с клетки на клетку, жертвовать и разменивать.

Впрочем, играть мне было легко, потому что я ощущал себя немного не в своей тарелке. Чувствовал робость — словно молодой охотник перед матерым хищником, который одним ударом лапы способен переломить ему хребет. Вспоминал юных героев фантастических романов, которыми зачитывался в детстве. Они манипулировали умудренными опытом седыми ариями, заставляя их плясать под собственную дудку, и вертели их на… На клинке вертели. Наверное, потому эти романы и называются фантастическими.

Реальность