Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

дома, почтовые отделения, магазины, торговля, полиция, солдаты, рабочие. И так, я гулял целый час. Мне всё тут было интересно. Я — в другом мире, где всё такое разное, такое странное. И вдруг слышу крик чистым, красивым народным идишским голосом:

— Мотл, на тебя жалоба, куда ты бежишь? Помни, от макак тебя ждёт неприятный конец. Вернись в конюшню.

Сначала я с большим удивлением подумал, что это сон. Здесь, в кривых, узких, извилистых переулках с маленькими домиками, с шикарными садами и фантастическими птицами и животными — такой домашний деревенский идиш: но здесь я снова слышу тот же крик. Смотрю в ту сторону откуда раздался крик. Сначала вижу еврейку лет сорока, недалеко от неё мальчик 13-14 лет. Я подхожу к женщине.

— Ты живёшь здесь, в Иокогаме? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она мне. — Красивая жизнь. Мы залезли в нору и не знаем, где мы, ни здесь, ни там.

— Что это значит? — спрашиваю я ею.

— Николай Николаевич[7] отправил меня из дома в начале войны в 24 часа. Я оставила всё, что было, и пошла куда глаза глядят. Слава Богу, мне удалось спасти двоих моих детей, мальчика и девочку от великого пожара. Мой муж в Америке уже восемь лет. Вот уже два года я брожу от поезда к поезду, из эшелона в эшелон, из комитета в комитет. Пока мы не оказались в Харбине. Там в комитете нам сказали, что в Америку легче выехать из Японии. По пути адрес моего мужа затерялся и его невозможно найти отсюда. И я не видела весточки от него уже больше трёх лет. Я сижу здесь, пока муж не узнает о нас и не пришлёт мне и нашим детям билеты на корабль. Вот я уже почти год брожу по конюшне с другими животными и не вижу конца бедам. Я не могу вернуться в Россию. Мой город оккупирован врагом. Я также не могу поехать к мужу. Мы оба потеряли друг друга. Я не знаю, где он, он не знает, где я. Я даже не знаю, жив ли он вообще. Короче говоря, горько, даже если взять и кинуться в воду.

— Таких, как ты, много? — спрашиваю я её.

— Более двухсот, — отвечает она.

— Кто за вами присматривает? Как еда, сон?

— Некоторые из нас работают. Занимаются домашними делами, стирают, гладят. Есть семь профессиональных рабочих… портные, швеи — они тоже подрабатывают. И господин Гинзбург и две дамы, которые к нам приходят, часто нас немного выручают. Сон? Мы спим здесь, в конюшне. Вот вам и еда, и сон, и пребывание здесь, среди азиатов.

— Можете ли вы показать мне, где вы все живете?

— Конечно, — говорит она, — здесь, в конюшне.

Как только я вошёл, все жильцы окружили меня жалобами и мольбами спасти их. Они признали во мне американца, а раз так, я могу сделать для них всё на свете. Я начал спрашивать их, из каких они городов, как давно они в Иокогаме, какие шаги они предприняли, чтобы связаться со своими мужьями, друзьями и знакомыми в Америке. И вот ряд историй, одна другой страшнее, одна другой ужаснее, истории о том, как их выгоняли из своих городов, из своих домов, о бегстве из города в город, о голоде, лишениях, холоде, различных иудейских и христианских комитетах, о поездках с эшелонами, о передвижении из города в город, о нанесении им повсюду величайших оскорблений, о пытках, о травле, издевательствах, о гонениях из одного места, при недопущении в другое, и о смерти от голода, о том как они ночевали в вагонах где-то вдали от станций, терпя адские муки.

Истории о голоде в глубинке России, под Уралом, в Сибири, о пересечении российской границы, об утерянных, украденных паспортах, прописках, адресах, изгнании в Японию, об отсутствии каких-либо связей с самыми близкими людьми в Америке.

Что я мог для них сделать? Что я мог сделать, чтобы помочь им? Объяснять им, что я ничего не могу для них сделать, значило бы лишить их всякой надежды на спасение, всякой иллюзии, что у них снова будет дом со своими близкими и любимыми.

Я рассказал им о евреях в Америке, с которыми свяжусь, чтобы облегчить их приезд в Америку, что нетрудно будет найти там их близких через еврейские газеты. Я их всех запишу и отправлю в ХИАС в Америку и надеюсь, что ХИАС сделает для них всё, что в его силах. Я получил от них полную информацию и пообещал им отправить её в Америку в течение нескольких недель, и я говорил, что более чем уверен, что близкие смогут вывезти их в Америку, а то и ХИАС вывезет.

Я вернулся в отель с разбитым сердцем. И совесть не давала мне покоя. Я должен был что-то сделать для них. И я очень многое для них сделал. Через несколько месяцев в Иокогаме уже открылся филиал ХИАС, руководителем которого стал мой друг Казакевич, и вскоре все они были отправлены в Америку, где они начали новую жизнь вместе со своими мужьями и детьми, гораздо лучшую, чем там, в конюшне Йокогамы.

Япония имеет население в 90 миллионов человек, густо населена, не хочет иностранцев. Она охотно выдаёт визы для поездок по стране, но не хочет, чтобы кто-либо оставался в стране. Во всей Японии, наверное, несколько тысяч европейцев, все они представители различных правительств, концессий, импортных и экспортных предприятий, брокеры, агенты-покупатели. Здесь нет работающих европейцев, иммигранты из среднего класса не могут найти здесь работу, а если найдут, то правительство или население найдут способ, чтобы лишить их работы, когда они приедут. Это не антисемитизм. Эта политика используется против всех белых. «Япония только для японцев». Они не знают, что такое еврей, и не знали в то время об антисемитизме.

Первые дни в Иокогаме

Моя комната — передняя, оба окна выходят на улицу. И это хорошо. Однако у этого есть большой недостаток. На улице грохочет, как будто вокруг моего окна маршируют сотни конных солдат, постоянный стук заставляет меня нервничать. Я подхожу к окну посмотреть, кто может так стучать? Сначала совсем ничего. Многие японцы ходят туда и обратно. Вместо кожаной обуви, как у нас, они носят деревянную обувь. Вместо каблуков у них два деревянных колышка. И вот деревянные башмаки так нещадно стучат по мосту. И так весь день до позднего вечера. Каждый день ко мне приходит ещё один чиновник тайной полиции.