И ты это видел - Давид Зильберман

В доме было празднично — готовились Святки[19]. Жена лесника, разглядев меня, в ужасе ахнула. Я ей все рассказала. Придя в себя после моего рассказа, она прежде всего достала ножницы и срезала кровавый ком волос на моей голове. Затем умыла, накормила, смазала гусиным жиром обмороженные ноги и уложила на печь. Пока я сидела на печке и грелась, она выбрала для меня из своих запасов груботканую льняную юбку, старую фланелевую блузку, а из разного тряпья и обрезков смастерила нечто вроде валенок. Я была ей бесконечно благодарна.　

На рассвете лесник вывел меня на дорогу и сказал:　

— Здесь, в Соколянке, немцы вчера весь день евреев искали, так ты поднимись на горку и иди на Вербиевку, там они меньше шарят. Иди вот по той тропинке, по краю леса, — и указал рукой.　

Однако тропинка, указанная лесником, вскоре затерялась, и я начала блуждать. Временами останавливалась, прислушивалась, не звучат ли человеческие голоса. Кругом было безлюдно, лишь верхушки деревьев раскачивались под резкими порывами ветра, создавая сплошной лесной шум. Я долго блуждала и потеряла счет времени и пройденному пути. Вечерело, а мрачному лесу все не видно было конца. Я очень устала, присела под вековым деревом, вытащила из-под фуфайки несколько кусков хлеба, что дала мне на дорогу жена лесника. Подкрепившись, снова пошла, пока окончательно не убедилась, что брожу наобум в лесной чащобе.　

Стало совсем темно. Я сгребла в кучу прелые смерзшиеся листья и улеглась, съежившись в клубок и дрожа от холода. За всю ночь я так и не смогла уснуть, лишь ненадолго погружалась　в полузабытье. На второй день мои запасы иссякли, а лес все казался бесконечным. Я еле волочила ноги и еще раз заночевала в чаще этого темного шумящего бора.　

Лишь на четвертый день к вечеру я вышла на открытый холм и оттуда вдали увидела ряды хат какой-то деревни. Мысленно выбрала себе дом и направилась к нему. Постучалась в дверь. Щелкнул засов, и из сеней выглянула большая рыжая голова. На мгновение на меня уставились свирепые глаза и из усатого рта, как из звериной пасти, вырвался рев:　

— А, харя жидовская! Успела убежать!　

Я моментально развернулась и, хотя была совершенно без сил, стремглав вылетела из сеней и помчалась через огород к канаве. Мужик погнался за мной. Я пригнулась и, сгорбясь, побежала вдоль канавы назад к лесу.　

Только когда была уже далеко от деревни, я остановилась и оглянулась назад: вокруг никого не было. Я упала плашмя на землю и громко зарыдала «Почему они нас так смертельно ненавидят? Что мы им сделали плохого? За что они нас так?..» — думала я. Вволю наплакавшись, я вновь побрела, собирая на полянах и опушке леса мерзлые ягоды, остатки травы и тонкие ветки.　

Так прошло шесть дней. Я впала в полное отчаяние. Зачем мне эта жизнь бездомной собаки, больше не могу, — всех наших убили, кому я нужна? Мне стало все безразлично. Как только встречу первого человека, решила я, сдамся, скажу, кто я, — пусть убивают… От этих мыслей мне стало легче — не надо больше прятаться, не надо бояться…　

Я прибавила шагу и миновала негустой лесок, за которым увидела большую деревню — это была Вербиевка. Не раздумывая, я двинулась к ближайшему дому — пусть будет так, как суждено… Изможденная, голодная и замерзшая, держась руками за косяк двери, чтобы не свалиться, я постучала в хату. Мне повезло. Тут меня накормили и пригрели, но остаться даже на одну ночь нельзя было — за домом следили, а самому хозяину пришла повестка явиться в управу — он был до войны коммунистом.　

— Мне грозит не лучшее, чем вам, вот извещение, велят пойти в районную управу, наверное там и прикончат, — с горечью сказал хозяин. Его тяжкие предчувствия оказались суровым предвидением. Больше домой он не вернулся. В тот же день, когда пришел в управу, его расстреляли, но об этом я узнала позже.　

Я вышла из этого дома и снова побрела по селу, переночевала под каким-то сараем, а на следующий вечер решилась　зайти в другую хату. В дверях показалась молодая женщина. Я назвалась и попросилась на ночлег. Не раздумывая, она согласилась и провела меня в комнату. Я не поверила своему счастью — поесть и поспать в тепле. Женщина показалась мне симпатичной, я доверилась ей и все рассказала.　

— У меня сегодня крестины[20], уйду до вечера, а ты оставайся на денек, понянчи ребеночка, — предложила она. «Неужели пойдет донесет, выдаст? — ужаснулась я. — Ну и пусть, значит, такова моя судьба. Больше прятаться не буду, нет сил. Пусть будет так», — уговаривала я себя, стараясь быть спокойной, а сама не могу оторвать от нее взгляда, с волнением слежу за каждым движением, пытаясь понять ее намерения.　

Она наскоро оделась и вышла, а я с замиранием сердца прислушивалась к малейшему шороху и звуку с улицы.　

Слышу шаги… Это за мной… Снова удалились… И кажется мне, вот с минуты на минуту войдет хозяйка с вооруженным полицаем и пальцем укажет на меня: «Берите ее — она жидовка!» Меня прошиб холодный пот, а сердце так заколотилось, что дыхание перехватило. Тогда-то я по-настоящему прочувствовала, что пока глаза видят и стучит сердце, душа жаждет жить — таков закон жизни, закон природы, всего живого…　

Хозяйка вернулась поздно, уже за полночь, захмелевшая и взлохмаченная. Не сказав ни слова, она завалилась на постель и захрапела. У меня отлегло от сердца.　

У этой женщины я пробыла несколько дней, возилась с ее ребенком, готовила еду и стирала белье. В последний вечер она вернулась с улицы очень взволнованная и, еще не раздевшись, сказала:　

— Не могу тебя больше держать, Женя, люди повсюду болтают, что я прячу жидовку в доме. Пойди в село, может, кто другой возьмет тебя…　

Снова пришлось мне пуститься в бесконечные скитания в поисках пристанища и пищи…　

Так я провела всю ту страшную зиму до ранней весны. Днем проберусь в деревню, зайду в дом, что похуже на вид, — бедные люди, полагала я, должны быть добрее. Достав что-нибудь поесть, я снова убегала в лес, в рощу, отсиживалась там или бродила, чтобы не замерзнуть вконец, а с темнотой подкрадывалась опять к селу. Если увижу, что не заперт сарай или хлев, тайком влезу на сеновал и сплю там до зари, затем опять убегу. Раз заспалась я в одном сарае. Слышу шаги. Пожилой мужчина идет в мою сторону за сеном, а я чуть-чуть лишь прикрыта, чтоб