И ты это видел - Давид Зильберман

легче дышалось. У самых моих ног он вынул большую охапку сена; а если взял бы еще хоть самую малость, то открыл бы меня. Но на мое счастье, он посмотрел себе под ноги, не разбрасывается ли сено и, не оглядываясь, направился прямо к дверям сарая.　

Мучительно долго тянулся каждый день. За эти месяцы я уже по разу наведывалась во все подходящие хаты, старые да ветхие. Новых домов я боялась, обходила их дворами, огородами, бедные люди, полагала, душой добрее.　

Зима стояла в тот год на редкость суровая. Однажды я вспомнила, что летом мы с мамой отнесли одной крестьянке в Павловичи белый пуховый кавказский платок, папину шубу и еще кое-что из белья — был большой узел. Мы хотели сберечь вещи от облав и обменять их к зиме на продукты. «Как бы эти вещи мне сейчас пригодились», — рассуждала я сама с собой. И решилась тогда тотчас же пойти в Павловичи, хотя там постоянно дежурили полицаи и расхаживали патрули.　

К той женщине мне нужно было пройти на другой конец села, через центр, базарную площадь, мимо управы. С трудом за два дня я одолела с десяток километров, показавшихся бесконечными. Вот и Павловичи… Я начала метаться взад-вперед по одной единственной длинной улице городка. Как только увижу вдали прохожих, забегаю во двор и пережидаю. Страшно, ведь: все местечко на виду — если погоняться, скрыться будет негде. Чувствую, коченеют руки и ноги, не могу пошевелить пальцами, они словно одеревенели. Сама себя уговариваю: «Еще немного, теперь уже совсем скоро приду, поем, отогреюсь, заночую, а может, она мне еще предложит и остаться».　

И, наконец, миновав все опасные места, я приплелась к нужному дому. Но только вошла в переднюю, хозяйка, разглядев и узнав меня, набросилась с истеричным криком, словно сорвавшаяся с цепи собака:　

— А ну, жидовская морда! Давай быстро отсюда, не то сейчас же в полицию заявлю! Чтоб твоей ноги я здесь больше не видала!..　

Не дослушав ее визгливого крика, я хлопнула дверью и выскочила как ошпаренная, подавленная этим чудовищным перевоплощением человека в зверя: я помнила, как она любезно разговаривала с моей мамой, когда принимала вещи… С ней я повстречалась и после освобождения, но об этом расскажу позднее.　

Когда той зимой я бродила по дворам и пустырям в поисках ночлега и еды, жизнь свела меня на время с двумя детьми сходной с моей судьбы, которые запали мне в душу до конца моих дней. Однажды я издали заметила в канаве за одним огородом две темные фигурки. Поначалу даже испугалась их, но, поняв, что это дети, подошла к ним и узнала, что они, так же, как и я, чудом уцелели от расстрела. Мы очень обрадовались друг другу. Это были одиннадцатилетняя Рива из Павловичей и ее трехлетний братик Лёвик. Я как-то видела их вместе еще летом в селе. Мы были счастливы встрече и договорились в дальнейшем прятаться вместе. Рива мне рассказала, что в день убийства они с братиком, ничего не подозревая, ходили по соседней деревне и меняли вещи на продукты. А когда возвращались к вечеру домой, приблизившись к мосту, услышали крики и стрельбу. Рива поняла, что убивают. Она схватила малыша и побежала что было силы прочь от дороги к лесу.　

Дети повели меня в свое убежище. Они жили в большой яме на невысокой горе, откуда летом вывозили желтую глину для мазанок. Вход в яму ребята закрывали куском мерзлой земли, чтобы не попадал снег, но это не спасало от холода и пронизывающего ветра. Мы стали в ней жить втроем.　

Я научила ребят прятаться в хлевах. Мы заприметили в селе несколько хлевов, которые на ночь крестьяне не запирали, и с наступлением темноты втроем перебирались к коровам, чтобы немного отогреться и поспать, а с рассветом, перед приходом хозяек доить коров, снова убегали в нашу яму.　

Днем братик Ривы Лёвик по очереди оставался то со мной, то с ней, а одна из нас ходила по деревням, выпрашивая еду. Мы не мылись и страшно завшивели. Стоило нам тряхнуть головой, как на снег сыпались вши, блохи, куски навоза…　

— Пойдем в другое место, в Трабиевку, — предложила однажды Рива, — здесь уже многие знают нас.　

Я согласилась, и мы пошли. До Трабиевки было километров пять. Мы прошли мостик, за которым начались хаты деревушки.　

— В этом доме я попрошу хлеба, — сказала я своим друзьям, — а вы постойте, подождите меня.　

Я быстро побежала наверх через огород к избе.　

Вдруг на дороге появилась машина с немцами и затормозила недалеко от мостика. Немцы приезжали грабить деревню — отбирать продукты. Быть может, фашисты и не обратили бы внимания на двух оборванных детей, но Рива с малышом в испуге бросились бежать, и немцы дали по ним автоматную очередь. Перевалившись с мостика, они упали в речку, оставив на снегу две алые полоски крови.　

Когда я выбежала из дома с куском хлеба, то услышала лишь звук удаляющейся машины. Вблизи мостика, там, где только минуту назад стояли мои друзья, остался теплый, еще неостывший сгусток крови, от которого на морозе исходил легкий парок. Из окрестных домов выбежали люди и бросились вниз к речке. В толпе стоял крик:　

— Двух жиденят убили!　

Задыхаясь от рыданий, не оглядываясь, я помчалась через лес обратно в Вербиевку. Прибежала в нашу глиняную яму и проплакала всю ночь. Сама яма, каждый камень в ней напоминали мне моих маленьких друзей, ставших родными. Я все не могла привыкнуть к мысли, что никогда их больше не увижу, что никогда больше мы не прижмемся друг к другу — мы с Ривой по краям, а Лёвик между нами, чтобы чуть-чуть согреться. «Прощайте, мои милые, я вас никогда не забуду», — шептала я сквозь слезы.　

Опять я совсем одна. Одна среди лютых зверей, одна в целом мире. Неужели это навечно?!　

Рассвело. Слезы замочили мою кофту, и она, смерзшись, стала жесткой, как жесть. Руки посинели от холода. Прошло много времени, а я все лежу в оцепенении. Надо жить! Надо есть! «Иди к людям», — настойчиво повелевает внутренний голос, инстинкт жизни.　

И снова я стучусь в чей-то дом… На этот раз дверь отворила молодая стройная женщина, спросила, кто я, как зовут и, не сказав ни слова, повела в сени. Это была Женя Варфоломеевна Мельничук, как потом оказалось, женщина очень странного характера. В деревне ее презрительно называли «Рябая» — из-за оспинок на лице, въевшихся мелких темных ямочек. Она жила одна с пятилетним