Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

обитателям Азии очень богатое и отличной работы вооружение. Из него мы узнаем также, что в Греции было тогда много артистов, приготовлявших очень изящную мебель и накладывавших на нее слоновую кость тонкими пластинками, точно так, как у нас накладывается красное и палисандровое дерево. В Илиаде мы не встречаем того различия, часто весьма произвольного, которое мы делаем между ремесленником и артистом. Гомер и для того и для другого употребляет одно слово: художник. Поэт удивляется только одному – таланту выполнения. Отлично сделанная колесница вызывает с его стороны столько же внимания и, можно сказать, почти те же похвалы, как и статуя и превосходное произведение скульптуры. Благодаря этому беспристрастию Гомер в бесконечном разнообразии описываемых им предметов открывает нам картину промышленности до того высокой, что во многих случаях она сливается с искусством.

Многие места Гомера доказывают, что медицина уже действовала весьма успешно, если не во времена Троянской войны, то по крайней мере в эпоху, когда были созданы обе поэмы.

Искусство врачевания было сперва принадлежностью богов, царей и героев. Это значит, что признательность народов возвела в сан богов людей, которые наиболее отличились в медицине и хирургии. Если мы отнесем к баснословию все врачевания, упоминаемые и объясняемые в Илиаде вместе с указанием средств лечения, то следовало бы отрицать также и существование всех этих храмов, в которых служили жрецы Эскулапа и которые почти всегда воздвигались в соседстве какого-нибудь минерального источника. В силу этой недоверчивой логики следовало бы отрицать существование даже самых знаменитых из этих храмов, тех, которые превратились в настоящие клиники, каковы, напр., храмы Коса и Книда, уже в первые времена философской эпохи давшие науке Гиппократа и Ктезиаса.

Но существуют прямые доказательства, что Гомер и Гесиод сами обладали некоторыми точными сведениями в медицине и в естественной истории. Мы уже указали на мнение Кювье относительно Гомера. Тот же ученый признает, что Гесиод вполне верно излагает врачебные свойства многих растений, которых имена приводятся им в поэме Часы и дни[4].

Эта поэма, разделенная на две песни, говорит о земледельческих работах: она была как бы зародышем той, которую Вергилий сочинил для римлян с гораздо большими подробностями, под названием Георгик. В этом поэтическом творении Гесиод старается указать на времена, наиболее благоприятные для полевых работ. Он хочет, чтобы в этом случае руководились солнечным восхождением звезд. Из этого совета Гесиода нужно заключить, что у греков тогда было два рода годов: лунный год, год астрономов, и солнечный год, которому следовать земледельцы находили удобнее, так как он лучше указывал времена года.

Поэмы Гомера и Гесиода были для всех греков двумя великими источниками наставления и воспитания. Эти поэмы были изъясняемы и истолковываемы рапсодами, которые читали отрывки из них, ходя из города в город, из селения в селение. Позднее, когда искусство писать дало возможность делать списки, Илиада и Одиссея заняли первое место между предметами преподавания в школах. По ним дети учились писать, юноши обучались поэзии и красноречию. Эти книги всего усерднее читались также вне школ лицами всякого рода. Политические люди непрестанно вдумывались в Гомера, как в самого лучшего наставника в искусстве руководить народами. Можно сказать, не преувеличивая, что поэма Гомера была Библией древних греков. Это была книга, которая по преимуществу могла заменить все другие книги и представляла собою целую библиотеку в стране, где ни общество, ни частные лица еще не пришли к мысли составлять коллекции рукописей, впоследствии получившие от Аристотеля это имя.

Итак, первые философы у греков были поэты. В Древней Греции никакой предрассудок не препятствовал Гомеру и Гесиоду считаться философами и учеными. В ту эпоху, когда они жили, и даже много веков спустя, философия и наука постоянно были излагаемы в стихах.

Гомер и Гесиод сохранили свое положение в греческих школах до появления Платона. Этот философ первый предложил исключить поэтов не только из школ, но и из республики, или, говоря правильнее, из своей республики. Уже Пифагор, в Великой Греции, восставал против Гомера, но не с такою силою. Что касается причины этих нападений, то едва ли она не заключается просто в соперничестве, в которое философы по профессии и начальники школ должны были вступать с этими философами-поэтами.

С Гомером и Гесиодом мы могли проследить науку доисторического периода только в Греции и в некоторых странах Малой Азии. Чтобы видеть ее в других местах, возвратимся к Геродоту.

Мы сказали, что отец истории путешествовал по Греции, по Египту и Ассирии. По свидетельству Плиния, только в этих трех странах астрономия была изучаема с некоторым успехом.

Быть может, этими тремя странами следует вообще ограничить серьезную обработку всех других наук. Персы, углубившись в отвлеченные и метафизические умозрения, сами отдалялись от научного движения, порождавшего у их соседей некоторые полезные изобретения. Существование китайцев было совершенно неизвестно, так как об этом народе нигде не говорится в древних историях. Баснословный поход Бахуса один напоминает недолговременные сношения, которые Греция, будучи еще варварскою, может быть, имела в туманной древности с индусами.

Народы Индии, конечно, обладали наукою, или, лучше сказать, научным богословием; но немногое, что знали об этом греки, так походило на то, чему учили в египетских храмах, что единственный вопрос, занимавший греков, был: «Египет ли учился у Индии, или Индия у Египта?»

Теперь, когда известно об Индии гораздо больше, чем могли знать о ней древние греки, тот же вопрос еще разделяет ученых. Кювье пробовал его разрешить, вводя в дело средний термин, вавилонян. Предоставим говорить ученому автору Истории естественных наук.

«Когда мы сравниваем, – говорит Кювье, – историю индийцев, вавилонян и египтян, мы несомненно видим, что между ними существовали постоянные сношения от самого начала и что даже это начало должно быть общее. В самом деле, у всех трех народов мы находим одинаковые метафизические и религиозные верования, сходное политическое устройство, тот же архитектурный стиль, те же эмблемы для облечения покровом их верований, имеющих очевидную аналогию. Эмблемы вавилонян менее известны, чем эмблемы египтян и индийцев; но последние, переданные нам или греками, или творениями самой Индии, известны нам вполне.

Не стану, однако же, настаивать на этом сходстве. Так как предмет метафизики один и тот же для всех людей, то может показаться естественным, что многие народы отдельно достигали той же самой системы религиозной философии. Можно так же легко предположить, что эти народы приняли одинаковые эмблемы, так как вообще эти эмблемы берутся от существ, всего обыкновеннее окружающих человека.

Но тождество политического устройства всего удивительнее и могло произойти только вследствие частых сообщений. В