Побег из Собибора - Ричард Рашке

барак и как будто бы узнал Шломо. Он почти незаметно кивнул головой и продолжал убирать мусор. Когда двор почистили, и отпечатки ног на земле были заметены метёлками из сосновых веток, Ави опять исчез в трубе, ведущей в неизвестность.　

Меняясь по очереди у окна, мальчики ожидали прихода высокого нациста. Вид убирающих двор евреев вселил в них некоторую надежду, потому что если они видели 50 человек, наверное, где-то ещё есть люди. Но где они работают? Почему так тихо вокруг?　

В полдень высокий нацист ударом сапога распахнул дверь. Мальчики вскочили со своих мест как солдаты.　

«Что тебе нужно для работы?», — спросил нацист ювелира.　

«Только столы и стулья», — сказал Шломо. Рисовальщики кивнули головами, сами боясь открыть рот. Нацист отвёл шестерых мальчиков в большой сарай, где в огромной куче в беспорядке валялась одежда, простыни и одеяла. Здесь же было несколько столов и стульев. Шломо нелегко было сделать правильный выбор, потому что сейчас его больше всего беспокоило как скрыть от нациста, что на самом деле ни один из его родственников не был ювелиром. В конце концов, он выбрал стол и стул для себя и для каждого родственника.　

«Наша одежда очень грязная, — сказал Шломо эсэсовцу. — И у нас нет постелей».

«Берите любую одежду и одеяла, которые лежат тут, — ответил нацист. — И никаких постелей. Их нет даже для нас».　

Они притащили свою добычу обратно в барак. «Не смейте выходить отсюда, — предупредил нацист. — Даже если украинцы будут вас звать. Понятно? И не вздумайте подходить к заборам. Понятно?», — рявкнул он и вышел из барака.　

В чистых штанах и рубашках, надев новые кожаные ботинки, мальчики впервые за долгое время почувствовали себя лучше. Может быть, нацисты в Собиборе не такие как везде? Может быть, они и не такие уж плохие?　

Через час нацист вернулся вместе с другим немцем в белом кителе. «Это комендант», — сказал он и услужливо закрыл за ним дверь.　

Его звали Франц Штангль. Он сел на стул около стола и приказал Шломо сесть напротив.　

Оберштурмфюрер Штангль был одет безукоризненно. Мундир был застёгнут на все пуговицы, брюки отглажены, ботинки сверкали. Ему было 30 лет, стройный, подтянутый. Из-под эсэсовской фуражки выглядывали светло-каштановые волосы, под нижней губой маленькая ямочка. В правой руке он держал перчатки, говорил мягким бесстрастным голосом и добродушно улыбался. Шломо он показался элегантным университетским профессором, которого война выбросила из его кафедры и занесла на песчаную землю восточной Польши.　

Штангль объяснил, что как комендант он обладает в лагере неограниченной властью, включая вопросы жизни и смерти. Он спросил, как мальчик может делать ювелирные работы без мастерской и как он в таком юном возрасте уже стал профессионалом. Его вопросы были вежливыми, даже доброжелательными, и на минуту Шломо забыл, кто перед ним.　

Мальчик выложил на стол свои инструменты. Чтобы расплавить золото, объяснил Шломо, ему достаточно маленькой керосиновой горелки и кусочка древесного угля. Горелка выглядела как лампа Алладина с торчащим из длинного носа фитилём. Шломо подробно рассказал любознательному коменданту, как он расплавляет золото этими нехитрыми приспособлениями и потом разливает его в заранее приготовленные формы. Он сказал, что если он не торопится и у него есть хорошие теплозащитные перчатки, он обычно надевает их, но это не обязательно, потому что его кожа уже давно привыкла к горячему. Он хотел, чтобы комендант не сомневался в его способностях и даже показал ему, как он умеет делать формы из стальной проволоки, воска и других подручных материалов. «Это очень просто, но получается хорошо», — закончил он с гордостью.　

Оберштурмфюрер Штангль был заинтересован. Он расспрашивал Шломо о каждом инструменте, как будто устраивал ему экзамен. И маленький ювелир рассказывал о деталях каждой операции подробно и уверенно, надеясь, что нацист не станет задавать ему вопросов о его родственниках. Комендант остался очень доволен его ответами и сказал Шломо, что хотел бы иметь золотую монограмму. Своим тонким изящным пальцем он нарисовал на столе желаемый им рисунок.　

В рюкзаке у Шломо было спрятано немного золота, но его могло не хватить на заказанную капитаном массивную монограмму. Кроме того, он берёг его на крайний случай, когда возможно надо будет заплатить им за свою жизнь. И он почувствовал, что это как раз тот случай.　

«У меня есть немного золота, — сказал он. — Но…»　

«Я пришлю тебе столько, сколько тебе надо», — перебил Штангль.　

Немец казался таким добрым и дружелюбным, что Шломо решил не упустить удобного момента. С тех пор как он увидел уходящих через загадочные ворота женщин и детей, он не переставал думать о своих родителях и сестре. Почему-то ему становилось больно, когда он пытался уверить себя, что с ними всё в порядке. Но сейчас, в присутствии этого доброго немца, ему показалось, что он может разрешить свои сомнения.　

«Мои родители и сестра приехали вместе со мной, — сказал он коменданту. — Я беспокоюсь о них. Могу ли я их увидеть?»　

Комендант опустил голову вниз, как будто не хотел смотреть Шломо в глаза. «Не беспокойся. Голос нациста звучал прямо по-отцовски. — С ними всё хорошо. Не волнуйся и не расстраивайся. Они пошли принять душ. Им дали новую одежду и они работают сейчас в поле, счастливые и довольные. Но их работа гораздо тяжелее, чем та, что будешь делать ты». Он помолчал. «Вы, мальчики, получите все, что вам нужно. Инструменты, материалы, сколько угодно еды и постели. И я даю вам слово офицера, что скоро вы будете вместе со своими родственниками».　

Штангль так успокоил Шломо, что его охватило чувство облегчения. Может быть, Собибор и не был вовсе таким плохим местом, пытался он убедить себя. Нацисты вели себя по-человечески, он получил одежду и еду. Он будет работать в относительно приличных условиях. И ещё это обещание. Скоро он будет опять вместе с отцом, матерью и Рикой. Разве оберштурмфюрер Штангль не дал ему слово офицера? Шломо не сомневался в искренности и сочувствии коменданта и очень хотел ему верить.　

Штангль прислал Шломо целую горсть разных золотых колец, некоторые из них были такими дорогими, что наверняка являлись фамильными драгоценностями. А высокий нацист принёс ему набор, хотя и бывших в употреблении, но вполне хороших ювелирных инструментов. Шломо не осмелился спросить, чьи это инструменты и кольца. Он сконцентрировал всё своё внимание на том, чтобы как можно лучше сделать замысловатую монограмму F.S.　

Шломо усадил Мозеса, Янкуса и Нойета за отдельные столы, дал им инструменты, которые были ему не нужны, и посоветовал делать вид как, будто они работают. Это