АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

что-то сказать про свои проспекты, но его оттерли в сторону. Сычев же стоял рядом с Горяиновым и тоже смотрел на него с выражением восхищенного внимания, но я видел, что взгляд его бегает.

Рука Сычева, затянутая в светлую перчатку, медленно скользнула вдоль борта сюртука Горяинова. Я не заметил, как она оказалась у кармана. Может быть, Горяинов в пылу спора сделал резкий жест, и пола откинулась. А может, Сычев просто воспользовался общей сутолокой. Но в какой-то миг его пальцы нырнули в карман Горяинова и вынырнули обратно, зажав серо-голубой уголок. Чужой конверт. Тот, что был от табачного господина.

Сычев сделал полшага назад, опустил руку, и конверт мгновенно исчез за отворотом его пальто. Он не оглянулся, не покраснел, не изменился в лице. Только переступил с ноги на ногу, поправил трость и снова обратился к спору, вставляя какую-то льстивую фразу о комете и провидении.

Сычев между тем уже смеялся какой-то шутке городского головы, хлопая Горяинова по плечу, как старого знакомого. Табачный господин, так и не добившись внимания, отступил в толпу, озираясь с растерянным видом. А Горяинов, увлеченный своим небесным пророчеством, даже не заметил, что его только что обокрали. Оба конверта теперь были у Сычева? Нет, его собственный остался в кармане Горяинова, а чужой — у Сычева. Но что это меняло? Он подменил их? Или просто украл один, чтобы позже подсунуть фальшивку?

Я вернулся на свое место, к портьере, чтобы Сычев не заметил, что я смотрел в оба чуть более внимательно, чем он того хотел. Итак, вот и появились бумаги, которые мне нужно будет «изучить». Могут ли они быть для меня опасными? О, еще как! Я мог, не сходя с места назвать штук пять вариантов развития событий, в которых меня сцапали с некими бумагами в уголке у буфета и отправили прямиком в тюрьму, невзирая на несовершеннолетие.

Значит я не стану брать бумаги у Сычева. Тот подал мне знак, указывая глазами в сторону буфета, где между массивной резной стеной и подоконником темнела ниша, в которой действительно очень удобно укрыться. Теперь мне нужно избежать выполнения задания, не вызвав у Сычева подозрений.

И тут взгляд мой упал на ковер. Тяжелый, с вытертым ворсом, он морщился у ножки высокого дубового буфета, а край его загибался, образуя коварную складку. Чуть дальше стоял круглый столик красного дерева, на котором лакей только что водрузил поднос с бокалами для глинтвейна. Бокалы были тонкие, со следами пара, и стояли так тесно, что звенели от каждого шага.

Я понял, что делать.

Я сделал вид, что засмотрелся на какую-то даму с высокой прической, и не заметил складки. Нога моя зацепилась за ковер, я пошатнулся, взмахнул руками и со всего маху повалился на пол, зацепив столик. Поднос взлетел, бокалы посыпались на пол с душераздирающим звоном, глинтвейн плеснул на скатерть, на мою манжету, на подол какой-то проходящей мимо барыни. Она взвизгнула, отскочила, кто-то ахнул. В зале мгновенно стало тихо.

Я растянулся на полу среди осколков и замер, изображая ужас и растерянность. В следующую секунду чьи-то железные пальцы сгребли меня за шиворот и рывком поставили на ноги. Это был уже знакомый мне швейцар, только теперь он не выглядел сонным. Он держал меня, как щенка, и тихо, но внятно произнес:

— А ну-ка, сударь, извольте объясниться.

Гости отхлынули, образовав вокруг нас неровный круг. Лица вытянулись, дамы прижимали платки к губам, мужчины хмурились. Глинтвейн впитывался в скатерть багровым пятном, осколки хрустели под ногами. Городской голова уже продирался сквозь толпу, его лицо было пунцовым, как балык на столе.

— Что за безобразие! Кто таков? Как вошел?

Я видел краем глаза, как Сычев отступил на шаг, затерялся среди зевак. Лицо его на мгновение дернулось — нет, не страхом, а злостью.

— Я… я прошу прощения, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно, — я оступился… искал одного господина…

— Какого господина? — рявкнул швейцар, встряхнув меня. — Ты как сюда попал, щенок?

Я опустил глаза, будто мне стыдно, и заговорил быстрее, сбивчиво:

— Меня наняли… на улице. Господин… я его не знаю, право слово. Сказал, что ему нужен письмоводитель на один вечер. Мы принесли сюда письмо… к господину Горяинову. А потом я отстал, меня оттерли, и вот… я его потерял. Я искал его, оступился и упал. Простите великодушно, я не хотел ничего разбить.

Я говорил и не смотрел на Сычева, но знал, где он стоит. Чуть позади, за спиной высокого чиновника с бакенбардами. Я знал, что он слышит каждое слово.

Швейцар, не выпуская моего воротника, посмотрел на городского голову. Тот побагровел еще сильнее и прошипел:

— Проверьте, приглашен ли он.

Тем временем Горяинов, стоявший все это время в стороне с видом человека, которого отвлекли от важных размышлений, вдруг сказал громко, ни к кому не обращаясь:

— Ах, оставьте мальчишку. У него, видно, и впрямь сбилось с ног. Падает — значит, жив.

Это было так неожиданно, что вокруг послышались смешки. Голова заколебался. Швейцар, все еще держа меня, вопросительно посмотрел на хозяина. Тот махнул рукой:

— Выведите его вон. И чтобы духу не было.

И вдруг сквозь гул толпы раздался голос — высокий, дребезжащий, но с властной ноткой человека, привыкшего, чтобы перед ним расступались:

— Стойте! Куда вы тащите этого юношу? Немедленно остановитесь!

Рука швейцара на моем вороте ослабла. Я обернулся. Из глубины залы, раздвигая гостей, к нам пробирался высокий старик в дворянском мундире с золотым шитьем, но застегнутом криво, через одну петлю, отчего правая пола топорщилась. Лицо у него было длинное, с ввалившимися щеками и седыми, торчащими в стороны бакенбардами. Глаза светлые, выцветшие, но горели они нездоровым, лихорадочным блеском.

— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и толпа затихла, предвкушая новое развлечение. — Это же… да, да! Аркадий Ильич! Сын Ильи Аркадьевича Голенева! Голубчик мой! Ты ли это?

Я кивнул, хотя мне лицо этого человека было совершенно незнакомо. Он всплеснул руками, едва не заехав локтем в живот какому-то чиновнику.

— Господа! — воззвал он, оборачиваясь к зале, и голос его сорвался на петушиную ноту. — Это сын покойного Ильи Голенева! Присяжного поверенного! Того самого! Человека, который спас мое имение от сущих проходимцев! А вы его — вон! В шею! Да за такое ваш голова перед всем уездом краснеть должен!

Он схватил меня за рукав и, не обращая внимания на растерянное лицо городского головы, потащил обратно в залу, к столу. Швейцар, оставшийся у двери, только развел руками. Гости расступились, и я, как