Прорыв - Константин Градов

Сорока пришёл со своей трубкой, сел на ящик и стал глядеть, как собирают Мезенцева.

Мезенцева трясло. Не сильно — руки, когда он затягивал ремень, шли мимо пряжки.

— Ползти умеешь? — спросил Сорока.

— Учили.

— Ползти, милый, не учат. Ползти вспоминают. — Он пыхнул трубкой. — Ты не спеши. Спешат на свадьбу, а тут дело обстоятельное. Ты гляди на того, кто впереди, и делай, как он. Ежели он лёг — и ты ляг. Ежели он пополз — и ты ползи. Ежели он побёг — тогда, милый, поздно уже глядеть.

Мезенцев засмеялся, и руки у него после этого нашли пряжку.

Условия отхода назвали вслух, и каждый повторил своё.

Если ракета — лежать, а не бежать. Если пулемёт положил очередь ближе десяти шагов — не подниматься до второй. Раненого несёт тот, кто ближе, а не тот, кто назначен, и назад идут по своему следу, потому что чужой след ночью — это чужие руки на твоём горле. Возвращаться к своим только через левый обрез, где Зотов держит машину и знает, кого ждёт.

Зотову я сказал отдельно и дважды: до четырёх часов не стрелять ни при каких.

— А ежели он полезет? — спросил Зотов, вынув соломину.

— Ты его увидишь. И не выстрелишь. Потому что там мои трое.

Германец в эти ночи вёл себя понятно и потому опасно.

Он давно уяснил, что наша артиллерия по ночам переходит на редкий шаг, и в промежутках выводил людей чинить своё заграждение. Мы делали ровно то же самое всю зиму и всю весну. Никакой хитрости тут не было ни с его стороны, ни с нашей: два хозяйства, у каждого своя дыра в изгороди, и оба хозяина выходят латать её тогда, когда сосед не смотрит.

Разница была одна. Он латал, а нам надо было проверить, есть ли что латать у нас впереди.

— Если наткнётесь, — сказал я Шадрину, — не трогать.

— Понял.

— Совсем не трогать. Ни одного. Мне не нужен пленный, мне нужна проволока.

Шадрин попробовал ножницы на ногте, сложил их и убрал под правую руку.

— Пленный сам к вам не пойдёт. А проволока никуда не денется.

* * *

Пошли в половине первого.

Земля была тёплая сверху и холодная на аршин ниже. Днём её перепахало, и она лежала комьями, между которыми проваливалась рука.

Гаубичная била за нашей спиной и уходила вперёд, за проволоку. Считать её было легко: удар, потом провал, потом опять.

Я дошёл до воронки первым, потому что первым идти легче.

Легче потому, что первый выбирает дорогу и занят выбором. Идущему вторым остаётся только повторять чужое, а на это уходит вся голова, и в неё сразу лезет то, чему в такую минуту лезть незачем.

Шестьдесят шагов заняли у меня три промежутка.

Первый — до сломанной жерди, торчащей из земли под наклоном; её положили тут ещё в апреле, когда ровняли бруствер, и с тех пор она служила первой приметой. Второй — до неглубокой борозды, оставшейся от старого хода, который так и не докопали. Третий — до самой воронки.

Воронка была свежая, вчерашняя, от гаубичного, и оттого удобная: земля вокруг ещё не слежалась, и в неё уходили локти.

На дне стояла вода. Пахло гарью, мокрой глиной и чем-то сладковатым из-под левого края, куда я старался не смотреть и не думать, кто там лежит с восемнадцатого.

Трое перевалили через край и ушли влево.

Дальше я их не видел. Слышать тоже нельзя было: гаубичная.

Я лежал и делал единственную работу, которая мне оставалась, — считал промежутки, загибая пальцы на левой руке и разгибая на правой, потому что после двадцати сбиваешься.

На восьмом промежутке над германской стороной поднялся дым, и его снесло на нас, и минуты полторы я не видел даже собственной руки.

Через четыре промежутка после этого Шадрин вернулся и лёг рядом.

— Левый пробит, — выдохнул он мне в ухо. — Начисто. Дыра шагов в пятнадцать, колья вывернуты, концы резаные, светлые. Пройдём хоть строем.

— Как проверял?

— Прошёл насквозь и обратно. Ощупью по низу, там ничего не оставлено.

Это было важнее самой дыры. Германец в таких местах любит бросить под ноги моток или растяжку — не заграждение, а напоминание, — и Шадрин это знал и полез щупать низ, вместо того чтобы поверить глазам.

— Правый.

— Иду.

Он ушёл.

Я лежал в воронке и глядел в небо, потому что больше глядеть было некуда. Небо над нами было чужое, майское, с крупными звёздами между дымом, и такое же оно стояло над Калугой, над Тамбовом и над той деревней, откуда пришёл Мезенцев, и мысль эта была никуда не годная, но других в воронке не подают.

Германец пустил ракету в третьем часу.

Она встала левее нас, над нашим же плацдармом, и провисела долго. Под ней стало видно всё: комья, воронки, чёрные ямы, куски дерева. Я вжался в стенку и не шевелился, покуда она не села.

Шадрина не было двенадцать промежутков.

Он вернулся другой дорогой, с юга, и приполз не к воронке, а к самому её краю, откуда его пришлось втягивать за плечо.

— Стоит, — выговорил он.

— Что стоит?

— Проволока стоит. Вся. Три ряда, как стояла. Присыпало землёй сверху на пол-аршина, и оттого сверху она вроде осела. А под землёй цела.

Он дышал тяжело и с задержкой, как дышат, когда долго лежали на боку, вжавшись.

— Я по ней прошёл вдоль шагов тридцать, — прибавил он погодя. — Щупал каждый третий кол. Расшатан один. Прочие сидят.

Он сунул мне в руку кусок.

Я ощупал его в темноте. Один конец был срезан наискось, гладко. Другой обломан.

— Резаный — с левого, — он развёл мне пальцы и вложил в них оба конца порознь. — Обломанный — с правого, я его отломил руками, там кол расшатан, и всё. Оба конца дать в штаб. Пусть щупают.

Тогда же, за его спиной, застучало.

Германцы работали в двадцати шагах от него, у своего рукава, и работали спокойно: короткие удары кувалдой по колу, обёрнутой тряпкой, — звук глухой, но на такой земле слышный.

— Сколько их?

— Пятеро. Может, шестеро. Один ходит без ноши, стало быть, старший.

Работали