Прорыв - Константин Градов

За тот кусок ночи, что я их слушал, я узнал о них больше, чем за месяц наблюдения в бинокль. Они не спешили. Они не переговаривались. Они пришли не чинить дыру, а поставить новый ряд перед старым — то есть у них была не беда, а работа по плану, расписанная так же, как у меня расписана моя.

Мезенцев с Дроздовым лежали там, между ними и нами.

Я сосчитал промежутки: до трёх часов оставалось два.

Второй ракеты я не ждал.

Германец пустил её не над проволокой. Над воронкой.

Значит, с их передового поста уже минуту смотрели сюда. Смотрели и ждали. Ждали, пока мы поверим, что нас нет.

Пулемёт взял сразу и низко.

Первую очередь он положил по гребню. По мне сыпануло землёй. Вторую взял левее. Туда, где лежали двое.

Дроздов дополз сам. Свалился в воду на дне. Лежал, дышал, мотал головой: цел.

Мезенцева вытаскивал Шадрин.

В три приёма, между очередями. Пулемёт смолкал — Шадрин полз. Пулемёт брал — Шадрин лежал.

Каждый раз в тишине он говорил раненому что-то короткое. Не слова. Звук, каким подгоняют лошадь на подъёме.

Мы приняли Мезенцева за руки. Пуля вошла ему в бедро сзади и вышла спереди, и кровь шла ровно, без толчков, — значит, не в жилу.

— Пакет.

— Есть пакет.

Ковтун разрезал штанину ножом, прижал к выходной ране подушечку из пакета и туго повёл бинт вокруг бедра. Кровь проступила через первые обороты; он наложил поверх ещё один, не снимая первого.

Так у нас положено с зимы: промокшее не отрывать, давить поверх новым.

Назад ползли долго. Несли.

Шли по своему следу, как было уговорено с вечера. И под следующей ракетой след этот выступил дорогой: две борозды от локтей, полосы от сапог.

По такой дороге можно было положить очередь, не видя нас, и угадать.

Шадрин увёл нас вбок, шагов на десять. Остаток пути шли по нетронутому. Это стоило нам ещё двух промежутков и всего пота, какой во мне был.

В окоп нас приняли в четверть третьего, и в ту же минуту, точно по расписанию, лёгкие взялись за рукава — сперва за левый, потом за правый, и работали они по правому ровно так же, как весь предыдущий день: изредка и вслепую.

Мезенцева унесли к перевязочной палатке. Он не кричал ни разу, и уже потом, когда его подняли на носилки, спросил только, вернулся ли Дроздов.

* * *

Спать в ту ночь никто не лёг.

К четырём часам вернулись от перевязочной палатки носильщики и принесли пустые носилки и слово, что Мезенцева повезли дальше в тыл, к хирургу: бедро надо чистить, а чистить тут нечем и негде.

Дроздов сидел у стенки, растирая колени, и мокрая глина сохла на нём коркой.

— Дважды за одну ночь, — выговорил он ни к кому. — Первый раз он меня накрыл, когда я лежал, а второй — когда полз. Стало быть, ему всё равно.

— Ему не всё равно, — отозвался Шадрин от машин. — Он по ракете бьёт. Ты просто был там, где светло.

Донесение я написал к пяти утра и отправил с обоими кусками проволоки, завёрнутыми в бумагу отдельно.

Написал я его коротко и без единого слова о том, чего следует ожидать: девять строк в продолжение вчерашних одиннадцати. В шестой строке стояло: «правый рукав — заграждение цело, три ряда, проверено руками в 2 часа 40 минут; образец при сем».

Ланской позвонил сам в начале восьмого.

— Проволоку получил. Резаный и обломанный. Это убедительно.

— Тогда я прошу перенести час атаки на моём участке.

— Час атаки назначен не мной и не в корпусе.

Я молчал.

— Вы просите то, чего я не могу, и не просите того, что могу, — сказал Ланской. — Второе хуже. Слушайте: с одиннадцати даю вам сорок выстрелов по правому рукаву. Это всё, что я снял с расчёта соседней бригады, и это единственная цифра в нашем разговоре, которая от меня зависела.

— Сорок мало.

— Знаю, что мало. — Он задержал ответ, решая, говорить ли дальше. — Подполковник, у соседей справа то же самое. Ни один из них не донёс. Не оттого, что скрывают, а оттого, что не ходили щупать и полагают по виду, будто пробито. Я сорок выстрелов дал вам, а не им, единственно за кусок проволоки на моём столе.

— Тогда дайте эти сорок соседям, — предложил я. — У них шире фронт.

— У них в донесении стоит «проходы удовлетворительны».

— Так они не ходили щупать.

— Знаю, — сказал Ланской. — Дать им против их же бумаги я не могу. Отменить бумагу — тем более.

Он помолчал.

— Сколько вам надо на этот рукав по вашему счёту?

— Шестьсот.

— Значит, получите сорок.

Я записал этот разговор в тот же день, слово в слово, покуда помнил, и убрал листок к прочим, отдельно от двадцати.

В одиннадцать часов Тарабрин сел у щели с книжкой и часами.

Сорок выстрелов пришли не подряд, а с растяжкой в сорок минут, по одному в минуту. Мы смотрели на них втроём: я, Тарабрин и Свиридов, поднявшийся к нам со своего пункта.

Земля вставала на том же месте, и всякий раз казалось, что вот теперь-то и подняло кол.

— Двадцать первый, — говорил Тарабрин. — Двадцать второй. Перелёт, шагов на десять. Двадцать третий.

К концу дым снесло, и стало видно.

Один кол лежал. Второй стоял косо. Проволока между ними провисла и оттого выглядела хуже, чем была, а всё прочее, три ряда на пятьдесят шагов, стояло нетронутым.

— Два аршина, — Свиридов опустил бинокль. — Хорошая стрельба и два аршина.

Насмешки в этом не было ни на волос, и оттого вышло тяжелее.

Тарабрин записал число выстрелов, время и то, что вышло, закрыл книжку.

— Ваше высокоблагородие. А это в двадцать листов войдёт?

— Войдёт.

— Как записывать? Что сорок выстрелов на проход мало — так это и до нас знали.

— Записывай не «мало», — сказал я. — Записывай: сорок выстрелов дали два аршина, считал такой-то, при мне, двадцать третьего мая, с одиннадцати до без двадцати двенадцать. Число врать не умеет, а «мало» умеет.

* * *

Час атаки назвали в шестом часу вечера.

Утро двадцать четвёртого.