Прорыв - Константин Градов

Не мне одному — по всему участку, и не через нас, а сверху, обычным порядком, так что к вечеру об этом знали все, включая кашеваров, которые от этого знания сварили на треть больше положенного.

Кашу эту носили по ходу в вёдрах, и Сорока, приняв своё, поглядел в ведро и сказал громко, чтобы слышали молодые:

— Вот теперь верю. Начальство про нас забывает всегда, окромя двух случаев: когда наградные пишут и когда завтра дело.

— А третий случай? — спросил кто-то из новых.

— Третьего, милый, не бывает. Ешь.

Ели много и молча, и кашевары ушли с пустыми вёдрами прежде срока.

Я сел с Туровым, Михеевым и Свиридовым под германской дверью и выложил то, что у меня выходило.

Выходило простое. Левый рукав открыт, и в него пойдёт первая партия. Правый цел, и в него по расписанию пойдёт вторая, а вторая — это шестьдесят с лишним человек, и они дойдут до проволоки и станут перед ней в полный рост под фланкирующим огнём.

Чтобы этого не было, проволоку надо резать руками, ночью, до атаки.

— Не выйдет, — Свиридов ответил, не дав мне договорить. — С трёх часов и до рассвета по обоим рукавам работают лёгкие. Ваши люди будут там под ними.

— Значит, огонь снять.

Свиридов посмотрел на меня поверх своей дощечки.

— Снять огонь с правого рукава на два часа, — сказал я. — С двух до четырёх. Ваш расчёт, ваша просьба по команде, моя ответственность на бумаге.

— Германец выйдет чинить, как только мы замолчим.

— Он и так выходит. Я его вчера видел в двадцати шагах от Шадрина.

Свиридов подумал и вынул мел.

— Тогда так, — сказал он. — Я не молчу вовсе, а переношу эти два часа на левый рукав и на изгиб. Германцу это скажет, что мы взялись за левый, потому что правый нам будто бы и не нужен. — Он написал на дощечке две цифры и повернул её ко мне. — Врать ему всё равно приятнее, чем молчать.

Михеев раскрыл книжку.

— Кого пишем?

— Шадрина. Ковтуна. Дроздова.

Три фамилии он вписал, не подымая головы, и остановился, потому что четвёртой не было. Четвёртым туда просился я, и все трое это знали, и знали, что вчерашний разговор кончился раз и навсегда.

— Четвёртым пиши меня, — сказал Туров.

Он сказал это ровно, как называют своё имя в списке дежурных.

— У вас первая партия.

— Первая партия войдёт в левый рукав, где дыра в пятнадцать шагов. Её проведёт Тарабрин, я его натаскивал с апреля. — Туров стянул с левой руки перчатку, которой у него теперь была одна, и положил её на ящик. — А во второй партии, ваше высокоблагородие, шестьдесят четыре человека, и им идти в тот рукав, который резать буду я. Это, по-моему, честно.

Михеев вписал четвёртую фамилию и поставил против всех четырёх час: два пополуночи.

Потом очинил карандаш ножом и в правом столбце, где со вчерашнего вечера стояло одно имя, поставил второе — Мезенцев, с пометкой о том, что жив и отправлен.

Вторую партию я обошёл сам, перед темнотой.

Шестьдесят четыре человека, из них двадцать один — из пришедших двадцатого. Они сидели по нишам и чинили то, что чинить уже было не нужно.

Я не стал говорить им, что проволока перед ними цела. Сказал другое: что ночью её будут резать, что резать пойдут четверо, что имена четверых такие-то и что к рассвету проход будет.

— А ежели не будет? — спросил из темноты голос, которого я не узнал.

Врать тут было нельзя, потому что через восемь часов всё равно откроется.

— Тогда пойдёте не в проход, а вдоль проволоки влево, к левому рукаву, и войдёте следом за первой партией. Порядок этот повторим сейчас с каждым отделенным. Он длиннее и хуже, и он у вас будет.

Сорока подошёл ко мне уже в темноте и стал рядом, глядя туда же, куда и я.

— А хорошо, ваше высокоблагородие, что вы им про запасную дорогу сказали, — заметил он вполголоса. — Солдат, он ведь чего боится? Не что худо будет. А что худо будет, а никто не подумал.

Глава 3

Перекат

В два часа Свиридов перенёс огонь на левый рукав, и над правым стало тихо.

Тишина эта была хуже стрельбы. Всю ночь у нас над головами ходило железо, и человек к нему притерпелся; теперь оно ушло влево, и правая половина мира осталась голой.

Четверо вышли сразу, без задержки, потому что задержка тут и есть самое опасное.

Я стоял у бруствера и слушал.

Слушать было почти нечего. Ножницы на проволоке дают не щелчок, а короткий сухой звук, вроде того, с каким переламывают сухую ветку в кулаке, — и то лишь тогда, когда режут неправильно, с размаху. Правильно резать — это прижать проволоку к колу и жать медленно, покуда она не подастся. Так учил Шадрин, и так его слушались.

Резать проволоку ночью — работа не храбрая, а нудная.

Лежишь на боку, потому что на животе не подлезешь под нижнюю нить. Левой рукой держишь проволоку у самого кола, чтобы она не пела, правой заводишь ножницы и давишь весом, а не силой. Проволока подаётся не сразу: сперва идёт вязко, потом сухо щёлкает, и в этот последний миг её надо не отпустить, иначе конец отскочит и ударит по соседнему ряду, а тот отзовётся на двадцать шагов в обе стороны.

Один ряд — это три-четыре нити. Полос было три. Всего по счёту выходило под сорок нитей на ширину прохода, и это если резать в один коридор, не расширяя.

Мы считали, что четверо возьмут его за два часа.

Мы ошиблись не в людях и не в ножницах. Мы ошиблись в земле: за сутки бомбардировки её насыпало на нижние ряды по колено, и каждую нить приходилось сперва откапывать руками, чтобы добраться до неё ножницами.

Дроздов работал третьим слева, у самого края.

В команду он попал зимой, с нарочским пополнением, и за полгода я узнал про него то немногое, до чего обычно добирается командир: тридцати восьми лет, смирный, не пьёт, руки хорошие, дома старуха мать и сестра в прислугах в Гомеле. В поиск накануне он пошёл третьим и вернулся цел, а нынче попросился сам — сказал Михееву, что раз