Прорыв - Константин Градов

Шестьдесят четыре человека в щель шириной в восемь шагов.

Тут не помог бы никакой порядок на свете. В восемь шагов протискиваются вчетвером, а за спиной ещё шестьдесят, и они стоят на открытом.

Я стоял в ходе и смотрел, как они втягиваются.

Первое отделение прошло. Синицын встал за горловиной, где ему и было велено стоять, и начал считать. Считал он честно, во весь голос, и его никто не слышал уже на пятом человеке.

Второе отделение пошло по времени, по часам Ковтуна.

Третье пошло, не дождавшись.

Не от страха и не от глупости. Задние видели впереди спины и щель, а в щели — движение, и всякий человек в такую минуту делает то, что делает толпа у выхода из горящего дома: подаётся вперёд, чтобы не остаться последним.

Тут и вышло то, чего мы не считали ни в апреле, ни в мае.

У горловины человек невольно останавливается. Не от испуга. Оттого, что впереди узко, а он несёт на себе винтовку, лопату, две сотни патронов, мешок с гранатами, и всё это цепляется за проволоку по сторонам.

Полшага задержки на человека.

Германская машина взяла с фланга, от изгиба, на девятой минуте.

Первым лёг Голота, потом двое из пришедших двадцатого, чьих фамилий я в ту минуту ещё не знал, потом ефрейтор Синицын, который эту вторую партию, собственно, и держал.

Их положило не в проходе, а перед ним. Там, где человек, дойдя до узкого места, останавливается на полшага.

Две трети партии легли там, где каждому не хватило полшага.

Я шёл со второй волной второй партии. В двадцати шагах.

Машина работала короткими. Три-четыре патрона. Пауза. Ещё три.

Так стреляет тот, кто не боится за ленту.

Люди легли перед горловиной и не поднимались. Правильно легли — по условию, до второй очереди.

Только второй очереди в такой работе не бывает, она идёт сплошь.

Кричать было бессмысленно. Под таким огнём слышно только пулемёт.

Я дошёл до ближнего. Взял за плечо. Толкнул в спину.

Он оглянулся. У него было то лицо, к которому я не привыкну.

Он полез.

За ним пошли остальные. Потому что пошёл один.

Двенадцать человек прошли за минуту. Ещё девять за вторую.

Больше в тот проход не вошёл никто: Зотов взял изгиб своей машиной и заставил германскую замолчать на полторы минуты, а к концу этих полутора минут в горловине уже никого не осталось стоять.

* * *

Германский окоп был глубок и хорошо одет.

Доски. Настил. Ниши в стенке.

Первым в него прыгнул не я. Первым прыгнул Ковтун.

Он приземлился на четвереньки, и его тут же ударили прикладом в спину. Он не упал.

Дальше пошло то, чему нельзя вести счёт.

Тесно. Локоть в стенку. Штык не развернуть.

Гранату в поворот — и за поворот, следом, покуда не осел дым.

Крик. Не германский и не наш. Просто крик.

Кто-то схватил меня за ремень сзади и дёрнул назад. Я упал.

Над тем местом, где я стоял, прошла очередь.

Это был Сорока. Он не сказал ничего. Он полез вперёд, к повороту, и швырнул туда вторую.

Ниша. Пусто.

Вторая ниша. Двое. Руки вверх.

Некогда. Мимо.

Кто-то сзади их принял.

Поворот. Граната. Дым. Вперёд.

Мешки. Доска. Убитый в серой куртке, лицом вниз.

Через него.

Пулемётное гнездо на изгибе. Пусто. Машина есть, людей нет — ушли ходом.

Ковтун сел на дно и стал дышать.

Я его поднял.

Первую линию мы взяли за одиннадцать минут.

Тарабрин со своими был уже во второй.

По расписанию туда шли третья и четвёртая волны — перекатом через первые две, и вот тут порядок сработал так, как задумано: наши первые не встали закрепляться, а пошли дальше, и германец, выбравшийся из блиндажей ко второй линии, встретил не остатки, а свежих.

Вторую линию взяли в шесть двадцать.

Третью — в шесть сорок.

Артюхина убило в ходе сообщения между второй и третьей.

Он не слышал свистка.

Свисток у нас с зимы значит одно: ложись, сейчас бьют наши. Мы его завели именно затем, чтобы не терять людей на переносе огня, и за полгода он не подвёл ни разу.

Ему свистели трижды — сигнал «ложись, наши бьют», и я сам свистел, и Ковтун свистел, а он стоял в полный рост и разгребал завал, потому что видел завал и не слышал ничего с двадцать второго мая.

Наш же снаряд, недодавший двести шагов.

Второй раз за три дня.

* * *

К девяти утра стало ясно, что мы взяли всю первую полосу на своём участке.

Три линии, изгиб, два хода сообщения, четыре блиндажа в три наката, две германские машины, из которых одна исправная.

Первое, что сделали, — не праздновали и не отдыхали.

По третьему пункту порядка взятое немедленно перестраивают под себя, и на это отводится не «когда сможем», а первые два часа, покуда германец не опомнился.

Бруствер разворачивали в обратную сторону мешками и всем, что нашлось: досками с настила, дверьми блиндажей, германскими же ящиками. Ковтун ставил перегородки в ходах сообщения, чтобы контратака не покатилась по всему окопу разом. Зотов вытащил обе машины — свою и трофейную — и посадил их не по центру, а на фланги, к изгибу и к стыку.

Трофейную он поставил стволом вдоль германского хода, а не к нам, и на вопрос молодого, отчего так, ответил, не вынимая соломины:

— Оттого, что оттуда придут.

Подноску развели по двум направлениям, как куплено на Нарочи, — и это оказалось единственным пунктом, выполненным в тот день без потерь и без спора.

Михеев считал людей до полудня, потому что раненых выносили долго, а часть их вынесли не к нам, а во второй перевязочный, к соседям.

К полудню счёт вышел такой.

В первой партии из семидесяти двух — пятьдесят один в строю, девять убитых, двенадцать раненых.

Во второй партии из шестидесяти четырёх — девятнадцать в строю.

Девятнадцать.

Двадцать три убитых, двадцать два раненых, из них семеро тяжело.

Вторая партия перестала существовать как единица. Не как люди — люди частью остались, — а как то, чем можно распорядиться: сказать «вторая партия, влево» уже нельзя, потому что влево пойдут девятнадцать человек без старшего.

Синицын убит. Туров ранен и лежит. Голота убит.

Германских убитых считала похоронная команда, присланная к вечеру из полка, и насчитала в наших трёх линиях сорок одного.

Больше о них сказать нечего. Сорок один человек,