О евреях и словах - Амос Оз

Сама Мишна проявляет большой интерес к собственным научным источникам. Ее мудрецы задают прекрасные исторические вопросы: почему скрижали Моисеевы стали Устной Торой? Как Устная Тора снова стала Письменной? Почему ранний древнееврейский алфавит вышел из употребления, а вместо него приняли квадратное ассирийское письмо? Рабби Йосе думал, что через много лет после того, как Моисей дал народу Тору, Эзра ввел в обиход ассирийский шрифт, которым и стали записывать Тору. Другой мудрец предположил, что первоначальный свиток был уже написан квадратным ассирийским письмом, но мы утратили свой алфавит в наказание за грехи и заново обрели его только во времена Эзры.

Вероятно, это одна из самых ранних дискуссий в той отрасли науки, которую мы называем сейчас историей книги. Что показательно, даже танаим чувствовали, что некоторые пробелы в истории требуют пояснений. Они ощущали потребность заполнить эти пустоты стройной цепью научных свершений. Мы же, напротив, не поклонники теории о том, что ученая традиция была непрерывна, начиная с самого Моисея. Вполне возможно, что на заре еврейской истории случались периоды, когда образование было весьма скудным — в начале железного века, когда люди выживали только благодаря земледелию, а города возникали и гибли в вихре жестоких войн.

Но ведь Тора родом из того же самого железного века, однако она не признает и не оправдывает возможности вырастить сына несведущим в Писании. У нас нет исторических свидетельств того, что в Античности или Средневековье существовали неграмотные еврейские общины. Совершенно логично было бы предположить, что на протяжении более чем двух с половиной тысячелетий мудрецы и вправду тянули цепочку обучения, в которую большинство евреев могло с большим или меньшим успехом включаться благодаря чтению. Такое вот родство по линии книг.

В нашу постфрейдовскую эпоху пары «учитель — ученик» и «отец — сын», иногда совпадающие между собой и метафорически похожие, представляют огромный интерес. Посмотрите на их отношения в таком ключе: еврейская традиция позволяет ученику — и даже поощряет его — восставать против учителя, не соглашаться, доказывать неправоту наставника (в пределах разумного). В этом есть фрейдистский момент, довольно редкий в традиционных культурах. И в этом суть интеллектуального новаторства (в пределах разумного). Мы не знаем, смогли бы евреи самостоятельно дойти до современных концепций или нет, не получи они мощного толчка из внешнего, нееврейского мира. Но зато мы знаем, что евреи сумели преподать урок этому прогрессирующему миру, продемонстрировав ему такую форму образования, как Диспут, а также рассказав кое-что (об этом свидетельствуют Маркс, Фрейд и Эйнштейн) о мощном образе отца, бунте младшего поколения против старшего и переосмыслении старых истин.

Мы сказали «в пределах разумного», поскольку бунт имел свои ограничения. Нельзя было просто взять и отмести идею Бога, веры и Торы. Тот, кто поступал таким образом, становился изгоем. Даже если он был столь же блистательным и почитаемым, как Элиша бен Абуя, падший столп мишнаитской учености, перешедший к римлянам, — за вероотступничество имя грешника подлежало уничтожению. Но погодите: мудрость Элиши была слишком велика, чтобы стереть память о ней, поэтому его продолжали цитировать и он упоминается в Талмуде под именем «Ахер» — «Другой».

Так мы подошли к вопросу о нескольких ролях божества в многочисленных библейских и талмудических сюжетах. Даже неверующие не могут отрицать, что Бог имеет решающее значение во всех этих историях. Из Творца, единолично создавшего мир, Он превращается в могучего инициатора оперативных мер и перемен, хотя после появления Адама и Евы Он уже никогда не действует в одиночку. Люди всегда стоят за штурвалом истории вместе со Всевышним, а зачастую — и в Его отсутствие. В Библии, а еще больше в Талмуде Бог предстает Отцом, но не христианского типа. Он является родителем всех детей Израилевых; в своей женской ипостаси, шхине, обитающей в диаспоре, Он даже по-матерински лелеет их, но в то же время остается строгим и требовательным Учителем. Таким образом, история иудейского Бога — это история развивающейся концепции отцовства: от древнего, всеведущего, часто гневного Господа воинств до сегодняшнего сиротского вопля человека, теряющего веру, — вопля в пустоту безотцовщины.

Этим обусловлено наше решение писать о Всевышнем как о существе, имеющем пол, и притом мужской. Большинство израильтян даже не знает о нынешних тенденциях: убирать из литургий указания на пол Бога, делать Его двуполым, феминизировать. Наша собственная светская позиция берет свое начало от современного поколения скептиков, которые отказались (как мы увидим на примере Агнона) от Всевышнего как отеческого божества. Или же почувствовали, что Он отказался от них.

Когда рабби Меир призвал Элишу бен Абуя раскаяться, тот — сидя на лошади в шабат! — ответил, что слышал Божий глас, доносящийся «из-за завесы»: «Возвратитесь, дети-отступники [Иеремия 3:14] — все, кроме Ахера». Бог, Отец и Учитель, может простить многих блудных детей, но не Элишу, чье предательство так же огромно, как его прежнее понимание божественной истины. Поэтому Бог отверг сына, который был к Нему ближе всех, и оставил его томиться вовне, у дверей рая. И даже в ад Элиша не мог попасть, поскольку в свое время усердно изучал Тору.

К счастью, помимо отцовско-сыновней парадигмы отношений есть еще и братская. Как утверждает Вавилонский Талмуд, после смерти бен Абуи рабби Меир и рабби Йоханан как-то сумели переиграть ситуацию: перебравшись с листа 15 а на лист 15б талмудического трактата Хагига, вы обнаружите, что душа грешного мудреца Ахера наконец упокоилась с миром, предположительно в раю.

Многие споры проходили строго в рамках приличий, и письменные источники с гордостью пересказывают их. Иудаизм умеет сдерживать свой дух соперничества, не предаваясь ему без остатка — возможно, потому, что после каждого заседания мудрецы могли пойти домой, к жене, детям и горячему обеду. Разумеется, это было исключительно мужское интеллектуальное пространство, однако в нем не было места ни аскетизму, ни целибату.

Говоря о еврейских спорах, нельзя не упомянуть такое явление, как хуцпа[2]. Это слово происходит от талмудического понятия бейт дин хацуф, «наглый суд»: так называлась ситуация, при которой финансовый спор разрешают всего двое судей, хотя кворум, установленный мудрецами для таких случаев, — три человека. Что характерно, талмудисты разошлись во мнениях по поводу того, приемлемы ли решения наглого суда. Некоторые сказали, что приемлемы. Хуцпа может раздражать, но от нее никуда не денешься.

Талмуд воистину прекрасен, когда он с достоинством повествует о бурных разногласиях. В захватывающей истории о печи Ахная — как мы можем пройти мимо этого восхитительного отрывка? — сам Бог пытается вмешаться в спор мудрецов и терпит поражение. И неважно, что замысловатая