В семье Эрнста Тельмана - Евгения Александровна Сатулла

Что мне было делать? Я так тяжело переживала это ужасное известие. Вскоре из Берлина приехал один из партийных товарищей и сказал: «Товарищ Роза Тельман! Вы должны поехать вместе со мной в Берлин, разыскать, где находится арестованный Эрнст, и установить с ним связь».

Приехали в Берлин. Там меня устроили на квартиру в рабочую семью, и я начала поиски мужа. Прежде всего зашла в гестапо. Там узнала, что Эрнст находится в одиночной камере в здании полицейского управления на Александерплац.

Мне не хотели разрешить свидание с мужем, но я настойчиво добивалась, и прошло немало времени, пока его, наконец, увидела.

— Как же вы все-таки добились? Не боялись ходить в гестапо?

— Нет, никакого страха у меня тогда не было. В гестапо после многочисленных отказов в свидании я прямо заявила фашистским палачам: «Если мне не разрешат увидеть мужа, станет ясно, что он убит. Это всколыхнет весь мир».

Только после этого мне разрешили посетить Эрнста в тюрьме. Но каким я его увидела! Он был зверски избит. Я не могла сдержаться, взволнованно крикнула:

— Эрнст, как ты выглядишь! Что с тобой сделали?

Но тут же гестаповец закричал на меня. Эрнст знаками дал мне понять, чтобы я успокоилась, ведь только через меня можно будет из тюрьмы поддерживать связь с партией.

Я это поняла. Муж ласково разговаривал со мной, не обращая никакого внимания на гестаповца, присутствовавшего при свидании. Внешне он казался спокойным и уверенным в себе.

— Как поживает отец? — спросил Эрнст.

Мы с ним заранее условились под словом «отец» подразумевать партию. Таким образом, пользуясь нам одним понятным языком, можно было рассказывать ему о партийных делах. Этим способом я разговаривала с мужем и при последующих встречах в тюрьме, так что Эрнст был осведомлен обо всем, что делалось на воле.

Как сейчас помню это наше первое грустное свидание за решеткой. Я волновалась, но муж успокаивал меня, давая различные советы чисто семейного характера: просил беречь здоровье дедушки Йогана, дочке Ирме советовал хорошо учиться и быть прилежной девочкой в это трудное для нас время.

Мне он посоветовал обращаться по всем делам к судебному следователю Брауне.

Свидание закончилось... Эрнста увели жандармы, а я, как в тумане, вышла на улицу. Голова кружилась, долго сдерживаемые в присутствии мужа слезы теперь градом катились по липу, и я дала волю своему горю. Но что было делать? Чем помочь Эрнсту в его ужасном положении?

Решила обратиться к Брауне. Тот направил меня в дом имени Карла Либкнехта, где раньше находился Центральный комитет Коммунистической партии. Как тяжело мне было увидеть, что там, где еще недавно работал Эрнст и собирались ответственные работники партии, теперь хозяйничали гитлеровские молодчики. Там помещалась государственная тайная полиция (гестапо).

Переступив порог этого страшного места, я вошла в комнату следователя. Тот долго меня рассматривал, словно диковинку, потом куда-то позвонил. В комнату стали заходить один за другим гестаповцы и злобно смотрели на меня, как на редкого зверя. Противно было видеть их упитанные, тупые лица убийц. Я встала, отвернувшись к окну, спиной к ним.

Вдруг грубый окрик следователя вывел меня из раздумья:

— Как вы стоите? Садитесь сюда на стул!

Но в знак протеста я продолжала стоять. Что они могли со мной сделать?

Я с восхищением слушала рассказ Розы Тельман, удивляясь ее мужеству и бесстрашию.

— Знаете, чего только не выдумывали гестаповцы в связи с арестом мужа! На страницах немецких фашистских газет печатались самые фантастические «разоблачения» мнимых зверств коммунистов. Распространялись слухи, что в Берлине под зданием ЦК коммунистической партии в подземных катакомбах коммунисты спрятали огромное количество взрывчатки, от которой мог бы взлететь на воздух весь Берлин, что там хранились колбы с бациллами, чтобы вызвать в Германии страшные эпидемические болезни. Гитлеровцы заявляли, что в связи с этим вождь компартии Эрнст Тельман привлечен к судебной ответственности за свои преступления перед народом и вскоре будет судим.

Однако судить Эрйста не решались. Он сидел в тюрьме Моабит без всякого суда. Каждый раз газеты сообщали, что для проведения судебного процесса над Тельманом еще собрано недостаточно материала и потому суд откладывается.

Видимо, нацисты просто боялись провала, подобного тому, какой был во время суда над Георгием Димитровым.

Соблюдая хоть видимость «справедливого» разбора дела, официальным защитником мужа назначили адвоката Фридриха Реттера — члена нацистской партии, которого фашисты считали надежным, способным на задуманные провокации.

Ему вручили обвинительный акт и разрешили посетить своего подзащитного в тюрьме. Когда Реттер поговорил с Эрнстом, то не захотел пойти на подлость и помогать фашистам. Такое большое впечатление на него произвели мужество, стойкость и искренность убеждений коммуниста. Он не решился погубить ни в чем не повинного человека. Как видите, Эрнст хоть кого мог переубедить, — улыбнулась Роза Тельман.

— Что же стало с этим адвокатом? — спросила я.

— Он знал, что ему не простят, если он не выполнит приказа — скомпрометировать Тельмана, и решил бежать из гитлеровской Германии, захватив с собой обвинительный акт. По ту сторону границы он сможет по-настоящему защищать его.

И действительно, будучи уже в Париже, Реттер выступил в защиту Эрнста. Обвинительный акт, опубликованный в Париже, наделал много шума. Весь мир встал на защиту Эрнста, началась борьба за его освобождение. Но все же одиннадцать с половиной лет муж просидел в тюрьме в отдельной, изолированной камере без всякого общения с кем-либо, кроме меня и Ирмы, — с грустью сказала Роза Тельман.

— А бы часто посещали мужа в тюрьме? — спросила я.

— Не скажу, чтобы часто, нам с Ирмой только изредка разрешали навещать его. Мы входили в камеру вдвоем, а иногда и поодиночке, хотя за нами следили, но все же мы ухитрялись передавать мужу записки, спрятанные в хлебе или запеченные в пирожке. Эрнст вначале был не только осведомлен обо всем, что делалось в подполье коммунистической партии, но в первое время своего заключения мог даже руководить работой. Газеты он тогда получал, а наша шифрованная переписка тоже помогала. Я писала ему только нам одним понятными словами.

— А гестаповцы разве не догадывались?

— Может, и подозревали, но доказательств Никаких не было. Часто к нам домой неожиданно являлись ночные гости, делали обыск, спрашивали, на какие средства мы живем. Я всегда отвечала: «Продаем вещи!..»

Тяжелое это было для нас время. Ни мне, ни Ирме нигде работать не разрешали. Но нас всегда поддерживали друзья, которых много было в разных странах. Только тогда я поняла, какой популярностью пользовался Эрнст, как велика была любовь к нему