Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

Пятнадцать минут. На всю жизнь. Сердце сжалось в комок. Пора. Сейчас или никогда. Мы сделаем это!

– Графит, будь на связи. Едем двумя БМД. Пехота врага – слева по улице. Наш КП – справа. Как только я услышу первую пулю по броне – стоп. Твои пацаны спешиваются и прикрывают выход первой машины к «Комбату». Мы идем дальше, берем огонь на себя.

– Понял, Казах. Удачи.

Легкий ЗИП на левый борт – хоть какая-то иллюзия защиты. Люк десантного отделения открыт настежь. Заглянул внутрь – пятеро моих разведчиков. Лица – маски из пыли и напряжения, но глаза! Глаза горели холодным огнем решимости. Знакомый боец, поймал мой взгляд, кивнул: «Готовы, командир». Я кивнул в ответ.

12:00 часов.

Поступила команда: «Вперед!»

Двигатели взревели так, что, казалось, сорвут голосовые связки. Первой рванула БМД Князя, на второй я, – буквально на полкорпуса сзади. Мы выскочили из посадки на пыльную, изрытую воронками улицу села Ольгино. Две стальные саранчи, несущиеся навстречу смертельному шоу.

И сразу же – знакомый, ненавистный стук: «тук-ту-т-тук!». Пули, как град, забарабанили по левому борту, по ЗИПам. «Слава Богу, броня держит… Пока… Думаю, в эти доли секунды. – «Главное, чтобы броню не пробили. Даже если прострелят ногу или руку не страшно, я по любому выеду и вывезу так как я везу своих ребят и не могу их подвести».

Стоп! Пехота – высадилась! Огонь на подавление! – рявкнул я в переговорку.

Машина встала как вкопанная. Десант вывалился наружу в облаке пыли и мгновенно открыл шквал по окнам, черным зевавшим глазницам домов слева. Автоматы, пулемет – грохот стоял невообразимый.

Первая БМД (Князь и Конон) даже не сбавила хода – рванула вправо, к тому самому дому, где ждал Комбат.

– Молодцы! Не останавливаться!

А я дал газу. Рванул ВПЕРЕД, по улице. Мимо того самого двухсотого «укропа», что уже несколько дней лежал на дороге, страшный и неубранный. Проскочили. Цель – два белых саманных дома в конце улицы с левой стороны.

Разведка «Шторма» била в колокола: там – гнездо, скопление пехоты, огневая точка. На себя. Весь огонь на себя.

– Вулкан! Видишь белые дома? В конце улицы! – крикнул я, вжимаясь в сиденье, машину мотало на ухабах.

– Вижу! – голос Сани был спокоен, как у хирурга перед операцией.

– Работай по ним! Осколочными! Зажигательными! Не жалей!.

– «Есть!».

Башня завертелась. Выстрел! Резкий пинок по машине. Еще! Еще! Вулкан работал как автомат. Я видел, как снаряды впивались в глиняные стены. Вспышки огня. Клубы черного дыма. Один дом загорелся ярким факелом. Потом начал оседать, складываться, как подкошенный. Потом второй. Глиняные стены не выдерживали.

– Так! Так, Саня! Жги их! Жги, сволочей! – орал я, чувствуя дикую, первобытную ярость. Каждый выстрел – это шанс для Комбата и бойцов.

Дома горели и рушились. Пусть горят. Пусть горят вместе с теми, кто там сидел и пытался убить наших.

Тем временем первая БМД прижалась к дому, в котором находился КП. Мелькали фигуры: наши разведчики выскочили, прикрываясь броней, рванули на КП к подвалу. Внутрь! Быстрее! И вот они! Появились в дыму! Комбат! Сам! Шел, опираясь на бойца, но шел! Выносили других – на плащ-палатках, на руках. Четверо «трехсотых». И двое, бледные как смерть, но на ногах, отстреливающиеся на ходу. Их грузили – практически закидывали на броню БМД.

Жарко, тесно, страшно. «Живы! Все живы!» – ревело у меня внутри. Зрелище было одновременно жутким и самым прекрасным на свете: наши парни, в крови, пыли, но цепляющиеся за жизнь, за броню, за нас. «Молодцы, Князь, Конон! Быстро!»

Но у нас проблема. Триплексы. Смотровые блоки. Они были завалены гильзами от тридцатки. Сплошная латунная стена. Ничего не видно! Адреналин сменился холодным ужасом. Стоять – смерть. Нужно дернуть машину, чтобы гильзы скатились с брони.

– Вулкан! Откат! Откат! – заорал я, надеясь сбросить груду гильз и освободить обзор. Грохот стрельбы заглушал все. Саня, увлеченный уничтожением еще одной точки, не слышал.

– Саня! Отходим! Сейчас же! – орал я, вцепившись ему в ногу. С третьего раза он понял.

– Откатываемся! Включаю заднюю.

Машина дергается, пятится. Разворачиваемся вслепую, под бешеным огнем, который не ослабевал. И тут – запах. Не пороха. Гарь другая. Терпкая, едкая. Двигатель. Взгляд на приборы – стрелка температуры ползет в красную зону! Что?! Мелькнуло в голове: бронебойной перебило трубку охлаждения. Антифриз хлещет на раскаленные блоки. «Держись, малышка! Держись ради них!» – мысленно умолял я свою БМД. Рванул вперед, к точке сбора, откуда уходила первая машина.

Первая БМД уже выезжала на безопасный участок. Груз на броне – комок из тел, окровавленных бинтов, но… Глаза Комбата встретили мой взгляд. Усталые, запавшие, но Живые. В них читалось все: и кошмар окружения, и вера в бойцов ВДВ, и бесконечная благодарность. Он кивнул. Еле заметно. Я кивнул в ответ.

Вытащили. Всех.

Наши бойцы – разведчики моей группы, отстрелявшись, уже откатились к позициям «Штормов», как и договаривались. Мы, две БМД – одна с кипящим, плюющимся паром двигателем – вырвались из ада Ольгино.

На окраине из кустов, бойцы «Шторма» махали нам, что-то кричали. Не слышно было за ревом движка и звоном в ушах, но по лицам – ликование. Сделано!

За лесополосой – остановка.

Глухая, оглушительная тишина после какофонии боя. Только пыхтение, шипение и треск моей БМД – она дышала, как раненый зверь. Держись, родная, еще чуть-чуть!

Выскочил. Первым делом – к Князю.

– Раненые?

– Двое. Пулевые. Предплечье и плечо навылет. Триста, но живы!

Выдохнул.

Бойцы оказывали помощь раненым. Повязки, шприцы, вода.

Подошел к Комбату. Он сидел на земле, прислонившись к колесу БМД, курил. Поднял глаза. В них – бездонная усталость и вопрос. Я просто сказал:

– Всё. Дома. Все живы.

Он кивнул, закрыл глаза, откинул голову. Всё. Напряжение этих двух суток отпустило.

Я сел на броню своей, плюющейся паром БМД. Провел рукой по теплому, пыльному металлу. «Спасибо, машинка моя боевая». Посмотрел на восток. Солнце, уже жаркое, беспощадное, поднималось над выжженной землей. Но сегодня оно светило иначе. Сегодня мы вырвали своих из пасти бездны. И это было главным в этот день!

Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную, щемящую дрожь во всем теле.

Моя БМД. Горелое масло. Перегретый металл. И этот проклятый сладковатый дымок антифриза, вытекающего на раскаленные блоки двигателя. Он валил из-под брони белесыми клубами, смешиваясь с пылью. Моя БМД пыхтела, шипела и потрескивала, как загнанный, издыхающий зверь. Стрелка температуры на приборке замерла в самом конце красной зоны, упершись в ограничитель. «Держись, малышка, – мысленно умолял я. – Еще чуть-чуть».

– Казах, нужно пересадить раненых! – крикнул боец со второй БМД. – Равномерно! Твоя машина кипит, но пять километров – протянем! Надо разгрузить Князя!

– Делайте! Быстро! – скомандовал я, отрывая взгляд от Комбата. Работа. Опять работа. Организовать пересадку четырех тяжелых раненых