Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

За пять минут перераспределили «трехсотых» по машинам.

Завел мотор. Он схватился с первого раза, но ревел как раненый медведь, захлебываясь, плюясь густым белым паром. Датчик температуры по-прежнему показывал красную бездну. «Пять километров, малышка. Всего пять. Дай бог». Я тронул. БМД дернулась, заскрипела, но пошла. Каждый метр давался с боем. Мотор ревел неровно, с хрипами и пропусками. Температура не падала. Я чувствовал жар, идущий от моторного отсека через броню, сквозь сиденье.

«Не сдавайся. Ради них. Ради тех, кого везешь. Ради Комбата, который сейчас, сидит на броне Князя».

Смотрю в триплексы. Дорога плыла в мареве жары и пара. По краям мелькали знакомые развалины, наши блокпосты. Бойцы провожали нас взглядами. Кто-то махал нам. Я не махал в ответ. Руки были слипшимися от пота и грязи на штурвале. Весь фокус – на звуке мотора, на стрелке температуры, на дороге. Только бы не стать. Только бы дотащить.

Пять километров до Ново – Петровки моя БМД шла на пределе. Стрелка температуры замерла в красном секторе. Каждый метр казался вечностью. Держись, малышка. И она выдержала. Докатилась.

И вот она Ново-Петровка. Наш КП. У разрушенной школы уже стояли санитарные «уазики», суетились медики, ждали бойцы. Я подъехал последние метры, дал газу, чтобы вкатиться на ровное место перед крыльцом – и заглушил двигатель. Он захрипел, дернулся несколько раз и затих. Пар валил клубами. Тишина. Абсолютная. Только шипение и потрескивание остывающего металла. «Спасибо, боевая. Вытянула. Доехала».

Вылез из люка. Спина затекла, ноги были ватными. Первым делом положил ладонь на горячую, пыльную броню над мотором. «Спасибо», – прошептал про себя. Потом обернулся. Мимо шел Комбат. Оглянулся, поймал мой взгляд. Кивнул еще раз. Все тот же немой кивок. Но теперь в глазах была не только усталость. Было облегчение. Глубокое, как колодец с питьевой водой.

На КП нас ждали. Выгрузили раненых, передали медикам. Гордость. Дикая усталость. И главное: ни одного «двухсотого» у нас. Комбат и все его ребята – живы. Наши двое раненых – живы. Машины целы. Своих не бросили.

Сел на броню своей, плюющейся паром БМД. Провел рукой по теплому, пыльному металлу. Еще раз сказал – «спасибо, машинка моя боевая». Посмотрел на восток. Солнце, уже жаркое, беспощадное, сияло над выжженной землей.

Подошел мой командир. Его лицо было строгим, но в глазах – искра. Он подошел ко мне, твердо, по-солдатски, взял за плечо, потом пожал руку. Долго и крепко. Его голос прозвучал громко, чтобы слышали все вокруг:

– Молодцы! Операция проведена блестяще. Своих не бросили. Честь и хвала ВДВ!

Гордость. Дикая, жгучая гордость распирала грудь. Смешанная с чудовищной усталостью, которая теперь наваливалась всей тяжестью. Я не нашел слов. Просто кивнул. Коротко.

Вулкан вылезал из башни, его лицо было черным от пороховой гари, но он улыбался – редкая, счастливая улыбка. Князь и Конон помогали медикам. Графит сидел на ступеньках, его повязка на плече уже была свежей. Парни из разведки, мои и Князя, стояли кучкой. Рядом стояли с улыбками на лице мои боевые товарищи: Ветер, Урал и Метис. Пыльные, потные, некоторые с обожженными ресницами от стрельбы, но целые. Живые.

В голове пронеслись итоги сегодняшней операции, четкие, как строчки рапорта.

Ни одного «двухсотого». Ни у нас, ни у спасенных. Чудо.

Комбат и все шесть его бойцов – эвакуированы. Четверо тяжелых, двое контуженных, но живы.

Потери нашей группы: двое легкораненых. Пулевые. Живы.

Техника: Две БМД целы. Моя – «ранена», но жива. Дотянет до ремонта.

Главное: своих не бросили. Закон выполнен. Цена – высока, но не запредельна. Искупились кровью, кипящим двигателем и этими немыми кивками спасенных.

Сел на корму своей остывающей БМД. Смотрел на закатное солнце, садившееся за развалинами Ново-Петровки. Оно окрашивало небо в багрянец. Как кровь. Как огонь. Как наша победа сегодня. Маленькая. Кровавая. Но – наша! И за нее не было стыдно. Сегодня мы были настоящими десантниками. Сегодня мы были братьями. Боевыми братьями. Сегодня мы вытащили своих из пекла. И двигатель, который кипел, но не сдался, был таким же героем, как любой из нас.

Неделю спустя. Тыловой пункт.

Тишина. Не та, оглушающая, после боя, а другая. Тыловая. Гулкая. Наполненная скрипом кроватей, приглушенными разговорами, запахом лекарств и пыли. Я стоял у окна барака, куда нас перебросили при ротации на переформирование после Ольгино. За окном – унылый пейзаж: покореженные ангары, пара «Уралов», и вечная пыль, поднимаемая редкими машинами. Тело ныло от усталости, заживали царапины, но душа… Душа все еще была там, на той пыльной улице, в селе Ольгино, под шквалом огня, с ревом тридцатки и воем мин.

Операция «Купол» гремела по дивизии. Нас – меня, Князя, Вулкана, Графита, Ветра, Урала, Метиса и других ребят – ставили в пример. Комдив лично говорил: молодцы. Но самая главная награда была не в словах командиров. Она была в глазах Комбата, когда мы доставили его к своим. В том немом кивке. В том, что четверо его «трехсотых», как позже нам передали, выжили. Вытянули. Двое контуженных – уже на ногах. Своих не бросили. Вытянули.

Но война – она как маятник. Вечером мы узнали, что на другой позиции мы потеряли двух разведчиков. «Почему здесь спасти получилось, а там – нет?» – стучала в голове мысль. Ответа не было. Только пустота и щемящее чувство вины, знакомое каждому, кто пережил товарища.

Через несколько дней.

Вечером завыла «тревожка» полевого телефона на КП роты. Дежурный крикнул: «Казах, к аппарату! Связь с домом!» Сердце ёкнуло. Дом. Это слово звучало как из другого измерения. Как сказка. Подошел, взял тяжелую трубку.

– Алло? – Мой голос показался мне чужим, хриплым.

– Руслан? Это я… – Голос жены. Тонкий, дрожащий, пробивающийся сквозь помехи за тысячу километров. В нем слышались и радость, и слезы, и какая-то странная, сдавленная тревога.

– Сынок здоров… Все у нас… Ты как? Целый? – слова лились потоком.

– Целый, Анюта. Жив-здоров, – ответил я, пытаясь вложить в голос уверенность, которой не совсем чувствовал. – Как там вы?

– Мы… мы… Руслан, ты не поверишь… – Голос ее сорвался. Задрожал сильнее. – Тридцатого… Помнишь? Тридцатого августа?

Меня будто током ударило. Тридцатое августа. День операции «Купол» в селе Ольгино. День, когда мы рвались в ад за Комбатом. Когда Вулкан жег саманные дома с врагами, а мой двигатель кипел. Когда мы вытаскивали спасенных на окровавленной броне.

– Помню, – выдавил я. Горло внезапно сжалось.

– Утром… Часов в десять… Я вышла во двор… К нашему крыльцу… И, нашла… – Она замолчала, всхлипнув в трубку.

– Что нашла? – спросил я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Какая-то необъяснимая тяжесть навалилась на грудь.

– Иконку… – прошептала Аня. – Маленькую… Металлическую… Георгия Победоносца… Совсем новенькую… Будто только что уронили… Или… положили…

Тишина. В трубке – только