Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн

«Работы последних лет» стали еще и дебютом пародийной газеты Dalí News, с названием, намеренно похожим на New York Daily News. Поверх была помещена корона со свитком, подписанным GALA FIRST («Гала Первая»). Четырехстраничное издание, рассказывая о делах, проектах и чудесах Дали, предлагало вниманию читателей также статью «Имена Гала», состоящую из списка ласковых прозвищ, придуманных Сальвадором для различных сторон личности его супруги: Оливка, Оливочка, Лионетта («маленькая львица»), Галючка (это обращение нравилось и Дали, и Элюару). Dalí News придала возведенной в ранг божества Гала человеческие черты, стала, выражаясь по-современному, настоящим хитом, и в колонке «Сказки Гофмана» The Hollywood Reporter[299] сообщал, что люди вставали в очередь, чтобы за двадцать пять центов (чуть меньше пяти современных долларов) обзавестись экземпляром новой газеты.

Тогда же, в ноябре, вдруг, без всяких причин, а может быть и потому, что они оба стали знаменитыми, Поль, надеясь на согласие Гала, принял нехарактерное для него решение, что «нужно сделать так, чтобы от нашей частной жизни не осталось и намека. Поэтому я рву все твои письма»[300]. И он действительно уничтожил все, что писала ему бывшая жена; по крайней мере, не сохранилось ни одного ее письма к нему, написанного уже после заключения их брака. К счастью, Гала осталась и при своем мнении, и при письмах Поля, которые она потом передала Сесиль.

Через шесть дней после письма к Гала об уничтожении их частной переписки внезапно, видимо, от кровоизлияния в мозг, умерла Нуш, и это так подкосило Поля, что тот серьезно подумывал о самоубийстве, и только в марте следующего года хорошая новость развеяла его мрачные мысли. Сесиль, которая была замужем за швейцарским художником-сюрреалистом Жераром Вуллени (как писал Элюар, «он не гений, но от всей души ее любит»), родила ему первую внучку, «прелестную», крошечную голубоглазую девочку по имени Клэр, хохотушку и «очень умную» на вид.

«Если хочешь прислать девочке что-нибудь из одежды, – писала матери Сесиль, – то, как я слышала, в Америке шьют что-то вроде комбинезончиков, чтобы на прогулке закрыты были ножки, ручки и все тельце». «Твои посылки очень нам пригодились, – любовно приписал Поль на той же странице, благодаря ее за книги и сладости, которые он обожал и которые Гала заботливо вкладывала в каждую посылку. – Ем я теперь часто один»[301].

Гала была щедра не только к французской родне. Она часто вспоминала давних подруг – сестер Цветаевых. Марина уже закончила свои дни. Тридцать первого августа она повесилась в тюрьме татарского города Елабуга, куда ее заточило сталинское правительство, потому что, как всех русских, проживших какое-то время в Европе, Сталин считал ее подозрительной[302]. Но Анастасия была жива. В 1937 году она получила десять лет лагерей, якобы за принадлежность к ордену розенкрейцеров[303]. В 1947 году она все еще томилась в Амурлаге, одном из подразделений Государственного управления лагерей.

Помочь Анастасии и другим давним друзьям Гала ничем не могла, но в 1947 году начала снабжать деньгами нуждавшихся русских писателей, раскиданных по Европе, и делала это через нового союзника, Марию Цетлину, знаменитую в довоенном Париже литературным салоном и собранием работ русских художников[304]. В 1942 году Мария с мужем, поэтом Михаилом Цетлиным, который чудом спасся от нацистов, начали издание «Нового журнала», чтобы поддерживать русскую литературную жизнь в Нью-Йорке. Гала регулярно отправляла денежные переводы авторам, которые там публиковались[305].

Как и Гала, Сальвадор не терял связи с родными. В 1940 году, за несколько дней до отъезда в Нью-Йорк, он примчался в Кадакес проститься с отцом, отношения с которым к тому времени сделались гораздо лучше.

Одиннадцать лет, с тех пор как в 1936 году исчез Лорка, Сальвадор не появлялся в Испании, и стоит лишь взглянуть на картины того времени, чтобы понять, как сильно он тосковал по родине: почти на каждой изображены виды побережья Коста-Брава. Ярким примером служит его портрет Гала, парящей над пьедесталом, и Зевса в образе лебедя рядом с ней. В этом этюде к «Атомной Леде», показанном в галерее Bignou в ноябре 1947 года, мифическое, изменившее мир изнасилование происходит на мысе Норфеу около Кадакеса.

В Art Digest Алонсо Лансфорд написал, что этот вариант «Леды и лебедя» представляет собой «прелестный портрет его обнаженной жены Гала» и, несмотря на «характерный для Дали ландшафт», доказывает, что художника волнует «то, что происходит в мире»[306].

Статья журнала Look о выставке в Bignou была проиллюстрирована репродукциями четырех шедевров Дали: «Сна, вызванного полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения», «Портрета Пабло Пикассо в XXI веке», «Атомной Леды» и маленькой, размером 48,26 × 28,04 см, гравюры «Георгий-Победоносец», которая находится сейчас в коллекции Коко Шанель. Художник отказался продавать ее неизвестному покупателю, хотя тот готов был отдать двенадцать тысяч долларов (примерно сто семьдесят тысяч в современных ценах).

Как обычно, вернисаж стал отдельным событием. Под заголовком «Смотрите, кто пришел» на развороте светской хроники Look поместил фотографии «пестрой компании» посетителей. Среди них были, например, носившая титул самой элегантной женщины миссис Уильямс; фотограф Сесил Битон; бельгийский ученый Грегуар, работавший в Институте Рокфеллера; мадам Картье, названная «женой главы ювелирной компании».

Старая знакомая Рене Кревеля, участница «Зодиака» графиня Тота Куэвас де Вера, владелица четырех работ Дали, прилетела из Аргентины, чтобы полюбоваться иллюстрациями к новой книге Сальвадора и Гала «50 магических секретов мастерства», которая должна была вот-вот выйти из печати. Показательно, что шестнадцатый секрет этого своеобразного самоучителя для начинающих художников-волшебников не только советует безумно влюбиться в какой-нибудь уголок земли, но и прямо предписывает расположить свою мастерскую «неподалеку от тех мест, где вы появились на свет»[307].

Глава 21

Дóма

Удержав Испанию от участия во Второй мировой войне, Франсиско Франко спас и свою страну, и себя самого. В конце 1940-х годов власть диктатора еще оставалась незыблемой, но война была позади, экономика и политика Испании стабилизировались и, в отличие от 1936 года, уже не было ни малейшей вероятности, что Сальвадора могут убить «по причинам личности». Забрезжила даже слабая надежда. Франко оставался каудильо (вождем), а Хуана Карлоса де Бурбона избрали главой государства только в 1969 году, однако Испанию объявили королевством согласно Закону о престолонаследовании и руководстве государством.

Формально Сальвадор был вне политики, но, любя пеструю и богатую историю своей родины, не мог эмоционально не откликнуться на символику, связанную с ее короной. Возможность установления парламентской монархии наполняла его сердце радостью.

Через девятнадцать лет после того, как Дали увидел Гала