Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн

войны присматривал Элюар, и установили подходящий для себя режим жизни. Осень и зиму они проводили в Нью-Йорке и Париже, где жили только в отелях St. Regis на Пятой авеню и Le Meurice на улице Риволи, с видом на Лувр и сад Тюильри. Весна и лето отдавались Порт-Льигату.

Именно в Порт-Льигат в июне приехал Кристиан Диор, с которым они дружили с 1930-х годов, когда он работал у Пьера Колле. Три года назад он дебютировал в Нью-Йорке, стал одним из самых именитых кутюрье мира, и все трое начали готовиться к «балу века» у Карлоса де Бестеги. Это было первое после войны светское событие такого масштаба, и состоялось оно третьего сентября в бальном зале (его еще называли Салоном празднеств) венецианского палаццо Лабиа, где сводчатые потолки украшали фрески работы Тьеполо с сюжетами о любви Марка Антония и Клеопатры.

Бестеги, баснословно богатый француз с баснословно богатым вкусом, приобрел палаццо в 1948 году, тщательно отреставрировал его и украсил дорогими тканями и антиквариатом. Его предки сделали состояние на серебряных рудниках в мексиканском штате Сакатекас, но сам он родился во Франции и учился в Англии. На родине своих предков Бестеги бывал всего дважды.

Карлос, разборчивый коллекционер с хорошим чутьем, числил обоих Дали и Диора в близких друзьях и одними из первых внес их в список из двух тысяч ста гостей, где чуть ли не половина фамилий относилась к «Готскому альманаху»[319]. Приглашения рассылались заблаговременно, в начале марта, чтобы все успели придумать себе наряды и подготовиться к балу со специально нанятым учителем танцев.

В начале 1950-х годов – не то что теперь – поездку в Венецию можно было назвать экспедицией. Бензин получали по талонам, по дорогам ползли не спеша. В день «бала века» его участникам проще всего было добраться из лагуны во дворец сначала по широкому каналу Каннареджо, а потом по Гранд-каналу, и по дороге они царственно махали руками, приветствуя радостные толпы по обоим берегам протоки.

Костюмы поражали разнообразием и великолепием.

Коллекционер Артуро Лопес-Уилшоу и его жена в императорских облачениях владык Поднебесной прибыли со свитой из китайского посольства, облаченной в подлинные китайские одежды. Кутюрье Жак Фат выбрал для себя костюм Короля-солнце, но тот оказался настолько тесен, что модельер не мог сесть и плыл в гондоле стоя. Красавица леди Диана Купер, жена бывшего английского посла во Франции Даффа Купера, пришла в костюме Клеопатры. Художница-сюрреалистка Леонор Фини оделась черным ангелом, а наследница империи Singer Дейзи Феллоуз – африканской царицей в желтом платье от Диора и любимом ожерелье «Тутти-Фрутти» от Cartier[320]. Здесь появились все, от Ага Хана до Орсона Уэллса и актрисы Джин Тирни, тогда находившейся на пике своей голливудской карьеры. По залу бродил Сесил Битон и делал снимки для журнала Vogue.

Костюмы Гала и Сальвадора, над которыми они все лето колдовали с Диором и его помощником Пьером Карденом, удивили всех. Под приветственные крики зевак небольшая компания в костюмах гигантов, под масками, в черных треуголках военного образца, в которой были еще знаменитый дизайнер дома Dior Виктор Гранпьер и редактор Harper's Bazaar Мари-Луиз Бускье, добралась до дворца пешком, по мостам и извилистым улочкам Города дожей. Все были наряжены совершенно одинаково: в длинные, ослепительно белые, узкие одеяния, украшенные по испанской традиции рядами небольших черных бантов. Костюм Диора был точно таким же, только в миниатюре. Он нарядился карликом[321].

Стоя на верхней площадке крутой мраморной лестницы, Карлос с царственной надменностью приветствовал гостей. На голове у него был завитый буклями пышный парик в стиле Людовика XIV, а на ногах – туфли на пятидюймовой[322] платформе, отчего он возвышался над всеми, кто находился в зале. Доминик Данн, вспоминая в 1990-е годы о Бестеги в журнале Vanity Fair, выразился так: «В тот самый главный в своей жизни вечер он сделал так, что сам видел всех, а все видели его»[323].

Философски рассуждая о празднестве, Time написал, что по крайней мере один гость «нашел время задуматься, что о расточительном богаче скоро могут позабыть. В конце вечера Ага Хан произнес: "Не думаю, что мы еще увидим хоть что-то подобное"»[324].

Пока Гала с Диором придумывали костюмы для венецианского маскарада, немецкий фотограф Рихард Санс снимал ее в рабочей обстановке. Некоторые из этих снимков «без лести» Дали использовал для «атомарного» изображения своей «самой мистической» жены в картине «Ляпис-лазурное корпускулярное вознесение», над которой тогда работал. Растянутое тело Гала похоже на солнечный луч, состоящий из множества атомов-корпускул, ее лицо обращено к небу, а сама она как бы парит над водами бухты Порт-Льигата.

Time истолковал работу просто: «Дали полагает, что в середине века людей больше всего занимают религиозный мистицизм и физика атомного ядра. Его картина объединяет и то и другое: католический догмат о телесном вознесении Девы Марии на небеса показан глазами человека, только что узнавшего о существовании ядерной физики»[325].

«Галатея со сферами», в которой лицо Гала составлено из атомных ядер, создана в тот же период и выражает ту же самую мысль, хотя и по-другому.

Всю осень Гала с Дали готовились к выставке в лондонской галерее Лефевра – и в декабре показали там вторую версию «Мадонны Порт-Льигата», «Ляпис-лазурное корпускулярное вознесение», «Галатею со сферами» и «Христос Святого Иоанна Креста», которую совсем недавно чуть меньше чем за миллион долларов приобрел музей Келвингроув в Глазго. «Христос…» представляет собой видения Святого Иоанна. Художник будто смотрит на Христа сверху, поэтому мы и видим только Его макушку. Огромный, парящий в пространстве крест словно подвешен над бухтой Порт-Льигата, где на приколе чуть покачивается маленькая желтая прогулочная лодка Гала в лучах закатного солнца.

Если Маттиас Грюневальд на Изенгеймском алтаре изобразил Христа искалеченным и израненным, то у Дали на «Святом Иоанне…» распятый величественно красив[326]. В рубрике «Письмо из Лондона» The New Yorker сообщал, что английская пресса без большого восторга оценила «классицизм» художника и даже обозвала его «викторианским», однако выставка привлекла множество благодарных зрителей[327].

В конце месяца в речи по поводу выхода в свет иллюстрированного испанского перевода своего «Мистического манифеста» Дали назвал Гала «волной и ядром своего мистицизма».

Глава 23

Переворачивая страницу

Последнее сохраненное Гала письмо Поля помечено двадцать первым февраля 1948 года. Он еще горевал по Нуш и чувствовал себя совсем одиноким. У него так сильно дрожали руки, что дописывать страницу пришлось Сесиль. Письмо начинается словами: «Дорогая Галочка! Сегодня ночью