Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

спиной к стене. Глаза его были закрыты. Он выглядел так, будто из него выпили всю кровь и налили вместо неё болотную воду. Но губы его были сжаты в тонкую линию, и в этом выражении проглядывалось что-то… довольное. Так выглядит человек, который сделал невозможное и знает это.

Панкрат стоял над ними обоими. Его огромные руки мелко дрожали. Священник смотрел на мальчишку, потом на Веверина, потом на Анисима. Потом снова на мальчишку.

— Он… — голос Панкрата был севшим. — Он выживет?

— Выживет, — Веверин не открыл глаз. — Зелье запечатает раны изнутри. Через пару дней встанет на ноги. Через неделю — будет бегать. Чахотка никуда не денется, но отступит. Если поить регулярно, то и вылечится со временем.

— Господи… — Панкрат перекрестился, и рука его дрожала так, что он едва донёс пальцы до лба. — Господи Иисусе Христе… Чудо. Это чудо, Веверин.

— Не чудо. Химия.

— Для меня — чудо.

Анисим слушал их разговор, но не слышал слов. Он смотрел на свой куб. Двадцать лет самогона, похмелья, пьяных драк и блевотины в канаве.

И одна ночь, которая перечеркнула всё.

Эта грязная медь только что вырвала ребёнка из когтей смерти. Он видел это своими глазами.

И всё это сделал его куб, а не Божья благодать. Медь, огонь и знание. Три вещи, которые Анисим имел всегда — и никогда не использовал правильно.

Он медленно поднялся на ноги. Колени дрожали, голова кружилась, но он встал. Подошёл к кубу и положил на него ладонь. Медь была горячей, но Анисим не убрал руку.

— Боярин, — голос его был хриплым. — Веверин.

Веверин открыл один глаз.

— Чего тебе?

— Научи меня.

Даже Панкрат замер, глядя на пропойцу.

— Научи меня, — повторил Анисим. — Пропорциям. Температурам. Всему этому… как ты это называл… процессу. Я запомню. Я всё запомню, у меня память хорошая, когда трезвый.

— Когда трезвый? — Веверин хмыкнул. — А ты бываешь трезвый?

Анисим сглотнул. Посмотрел на свои руки. Руки пропойцы. Человека, который двадцать лет травил себя и других.

— Буду, — сказал он. — С сегодняшнего дня — буду. Ни капли больше. Вот те крест.

Он неловко, но истово перекрестился.

Веверин смотрел на него долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на Панкрата.

— Отче. Ты слышал?

— Слышал, — Панкрат кивнул. — Слышал, да не верю. Анисим сто раз зарекался и сто раз нарушал.

— Сто первый будет последним, — Анисим сжал кулаки. — Батюшка, ты меня знаешь двадцать лет. Я врал, крал, пил и блудил. Но сегодня… сегодня я видел…

Он замолчал. Как объяснить то, что он видел? Как рассказать про тьму в углу, костлявые пальцы и холод могилы? Они не поверят. Скажут — допился до чёртиков.

— Я видел, как этот куб спас жизнь, — закончил он просто. — И я хочу делать это снова. Хочу варить не отраву, а… это. Как ты назвал, боярин? Крепость в капле?

— Эмульсия, — поправил Веверин.

— Вот. Эту самую. Хочу варить её. Для тебя, для батюшки, для всех, кому нужно. Только научи.

Веверин молчал. Потом медленно, с трудом поднялся с лавки. Подошёл к Анисиму и посмотрел ему в глаза, будто заглядывал в самую душу.

— Куб вычистишь, — сказал он наконец. — Песком, золой, до золотого блеска. Чтобы ни капли старой дряни не осталось.

— Вычищу.

— Змеевик продуешь и прокипятишь. Стыки перепаяешь — у тебя там течёт в двух местах.

— Сделаю.

— И если я узнаю, что ты хоть раз приложился к бутылке…

— Не приложусь.

Веверин кивнул и протянул руку.

Анисим смотрел на эту окровавленную, грязную руку человека, который только что убил смерть.

И пожал её.

— Добро, — сказал Веверин. — Завтра начнём. А сейчас — спать. Все.

Он развернулся и побрёл к стене, где уже устроились раненые дружинники и княжич. Рухнул на какие-то мешки и мгновенно отключился.

Анисим остался стоять у своего куба. Положил на него обе ладони — горячий металл грел руки и душу.

— Слышишь, — прошептал он меди. — Слышишь, старый? Мы с тобой теперь жизнь варить будем. Не смерть — жизнь.

Медь молчала, но Анисиму показалось, что она стала чуть теплее под его ладонями.

А может, это просто жар от печи.

Глава 18

Я проснулся от тишины.

Это было странно — просыпаться от отсутствия звука? Но именно тишина разбудила меня, заставила открыть глаза и несколько секунд лежать неподвижно, пытаясь понять, что не так.

А потом понял. Мишка больше не хрипел.

Я резко сел, и тело тут же напомнило о вчерашнем. Плечо взвыло, мышцы заныли, голова загудела от резкого движения, но это было неважно. Важен был тот, кто лежал на лавке у стены.

Мишка спал по-настоящему, а не метался в бреду и не выгибался в судорогах, хватая ртом воздух. Его грудь поднималась и опускалась спокойно. Лицо всё ещё было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но губы… Губы были розовыми как у живого человека.

Он дышал свободно, будто никакой чахотки и не было.

— Не помер, — голос Панкрата заставил меня обернуться.

Священник сидел в углу на перевёрнутой бадье, огромный и неподвижный, как каменный идол. Судя по красным глазам и серому лицу, он не спал всю ночь. Просто сидел и смотрел. На мальчишку, на меня, на остывший куб и обдумывал всё то, что случилось в этой просвирне несколько часов назад.

— Не умер, — повторил Панкрат. — Я думал — помрёт к утру. Даже отходную дочитать хотел, когда ты отключился, а он возьми и задыши ровно. Под утро уже, когда петухи загорлопанили.

Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

— Жар есть?

— Щупал. Жар спал.

— Кашель?

— Один раз закашлялся, под утро, но сухо, без крови.

Без крови. Значит, эмульсия работала. Живица запечатывала раны изнутри, усниновая кислота убивала заразу, жир доставлял всё это в самые глубины лёгких. Обычная работа хорошего лекарства, сваренного вовремя, и капельки Дара. Без дара я бы Мишку не вытянул. Но для Панкрата, судя по его взгляду, разницы не было.

— Ты что, — я кивнул на него, — так всю ночь и просидел?

— Просидел.

— Зачем?

Панкрат помолчал, а потом медленно поднялся. Его суставы хрустнули так громко, что я