Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

— Эмульсия, — пробормотал Веверин. — Пошла эмульсия. Ещё жара под куб, Анисим! Не давай температуре падать!

Анисим качал. Руки горели от усталости, пот заливал глаза, лёгкие разрывались от жара и этого невозможного запаха, но он качал, потому что не мог остановиться. Впервые за двадцать лет его грязный, побитый куб делал не отраву, а саму жизнь

Анисим никогда не видел, чтобы этот процесс использовали так.

Мысль пришла сама и засела в голове как заноза.

Если это можно сделать один раз — можно сделать и второй. Третий. И сотый. Если он запомнит пропорции, если Веверин научит его…

— Готово, — голос Александра вырвал его из раздумий.

Пропойца моргнул и посмотрел на стол. Горшок с эмульсией стоял там, и его содержимое стало странным молоком, от которого поднимался лёгкий парок.

— Это оно? — хрипло спросил Панкрат. — Твоё зелье?

— Оно, — Веверин взял горшок в руки. Его лицо было серым от усталости, глаза запали ещё глубже, но в них горело что-то такое, от чего Анисиму захотелось упасть на колени. — Теперь — самое сложное.

Он повернулся к лавке, где лежал мальчишка.

Мишка не двигался. Его лицо было синим, губы — чёрными.

А в углу, в той самой темноте, которая отступила было при появлении Веверина, снова начало сгущаться что-то голодное.

Она почуяла, что время вышло и потянулась к мальчишке.

Анисим видел это так же ясно, как видел собственные руки. Тьма в углу перестала быть просто тьмой. Она обрела форму. Чёрные, нечеловеческие пальцы скользнули по воздуху, потянулись к неподвижному телу.

— Нет… — прошептал Анисим. — Нет, нет, нет…

Веверин шагнул к лавке с горшком в руках и в этот момент Мишка дёрнулся. Его тонкое тело выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, и из горла вырвался страшный, булькающий звук. Мальчишка словно захлебнулся.

А потом — тишина.

Грудь его замерла. Не поднималась, не опускалась.

— Господи Иисусе Христе… — Панкрат начал креститься, но Веверин оборвал его одним словом:

— Молчи!

Анисим ждал, что он откроет мальчишке рот и вольёт туда своё молоко, но Веверин поднёс горшок прямо к лицу Мишки. К самому носу.

Пар от зелья потянулся вверх. Коснулся лица, скользнул в ноздри, в приоткрытый рот.

И тогда случилось страшное.

Мишка задергался. Его тело подбросило на лавке, выгнуло так, что Анисим услышал хруст позвонков. Глаза распахнулись. Рот раскрылся в крике, но крика не было — только хрип, бульканье, и…

Анисим отшатнулся к стене, давясь приступом тошноты.

Из горла мальчишки полезло что-то чёрное, комковатое, воняющее гнилью и смертью. Сгустки, куски, ошмётки. Они вываливались изо рта Мишки на пол, на лавку, на руки Веверина, который держал его голову, не давая захлебнуться собственной дрянью.

— Давай! — рычал Веверин. — Давай, выплёвывай! Всё выплёвывай!

Мальчишка бился в его руках как припадочный. Страшный, булькающий кашель сотрясал его тело, и с каждым спазмом наружу выходило ещё больше этой черноты. Куски того что росло у пацана внутри и душило его день за днём.

Веверин говорил про пробку. Вот она — на полу, в луже чёрной слизи. Комок гноя и мёртвой плоти размером с кулак.

Как пацан вообще дышал с этим внутри?

— Панкрат! — голос Веверина хлестнул по помечещию. — Держи его! Не давай дёргаться!

Священник очнулся от ступора и навалился на мальчишку, прижимая его к лавке. Мишка хрипел, кашлял, бился — но уже слабее. Чернота больше не лезла из горла. Вместо неё пошла кровь, а не эта гнилая дрянь.

— Всё, — выдохнул Веверин. — Путь свободен. Теперь — внутрь.

Он поднял горшок с эмульсией и одним движением влил содержимое мальчишке в рот. Мишка дёрнулся, закашлялся, попытался выплюнуть, но Веверин зажал ему рот ладонью.

— Глотай. Глотай, если жить хочешь!

Горло мальчишки дёрнулось. Раз, другой, третий. Он глотал — давясь, захлёбываясь, но глотал.

Анисим стоял у стены и смотрел на окровавленного, страшного Веверина с безумными глазами. На огромного, перепуганного Панкрата, впервые в жизни не знающего, что делать. На изломанного, измазанного чёрной дрянью мальчишку, балансирующего на самом краю.

И на угол.

Тьма отступила. Она корчилась. Извивалась, как червяк на сковороде. Запах эмульсии бил по ней и гнал прочь.

Она не хотела уходить. Она пришла за своим, ждала и имела право…

Но Веверин плевал на её права.

— Дыши, — он склонился над мальчишкой, убрав ладонь с его рта. — Давай, мелкий. Дыши. Ты можешь.

Мишка лежал неподвижно.

Анисим перестал дышать сам.

А потом грудь мальчишки медленно поднялась. И опустилась. И снова поднялась.

Вдох. Выдох. Вдох.

Сиплое, хриплое, больное дыхание — но дыхание.

В углу просвирни что-то лопнуло. Анисим почувствовал это всем телом. Как будто что-то древнее и голодное взвыло от ярости и бессилия.

И исчезло.

Тьма рассеялась. Угол снова стал просто углом, заваленным каким-то хламом. Могильный холод ушёл, и Анисим вдруг понял, что в просвирне жарко. По-настоящему жарко, как в бане.

Веверин медленно выпрямился. Его руки тряслись — впервые за всё это время Анисим видел, что они тряслись. Лицо было серым, осунувшимся, постаревшим лет на десять.

— Всё, — сказал он тихо. — Всё, отче. Отбили.

Панкрат смотрел на него и в глазах его стояли слёзы.

— Отбили, — повторил священник хрипло. — Господи… Веверин… ты его…

— Я ничего не сделал, — Веверин покачал головой. — Это мох, живица, твой жир и мёд. И его куб, — он кивнул на Анисима. — Без этой грязной меди ничего бы не вышло.

Анисим услышал эти слова, но не сразу понял их смысл, а когда понял — ноги его подкосились, и он сполз по стене на пол.

Его куб. Грязная, побитая, закопчённая медь только что спасла человеческую жизнь.

Анисим сидел на полу и плакал.

Просто не мог остановиться. Слёзы текли по небритым щекам, капали на грязную рубаху, мешались с потом и копотью. Он плакал беззвучно, как плачут мужики, которые разучились это делать ещё в детстве.

Мишка дышал.

Не так, как дышат здоровые люди. Он дышал тяжело, с присвистом, с хрипом, но это был не тот мокрый, булькающий звук, от которого хотелось заткнуть уши, а хрип человека, который только что пробежал десять вёрст и теперь отдыхает.

Веверин сидел на лавке рядом с мальчишкой, привалившись