Воспоминания - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

этим, в «Archiv für Slavische Philologie» Ягича появилась рецензия на мою книгу, написанная самим И. В. Ягичем, как всегда, умная, меткая и строгая. В ней были надлежаще оценены все мои этимологические прегрешения. Два-три добрых слова, в поощрение начинающему ученому, лишь отчасти смягчили суровость отзыва. «Вот, кстати, получена книга „Archiv'a“ Ягича, — сказал мне Александр Афанасьевич, — там есть и рецензия на вашу книгу, прочитайте-ка». Я тут же прочитал и смущенно спросил, краснея: «Скажите, не может ли эта рецензия, вполне справедливая, послужить препятствием к допущению моей книги к защите?» — «О нет, — ответил Александр Афанасьевич, — диссертация будет принята».

Диспут прошел гладко. Первый оппонент, профессор В. И. Шерцль, не был придирчив, а второй, А. А. Потебня, начал приблизительно так: «Ваша книга мне симпатична, но я упрекну вас в том, что вы слишком категоричны в ваших суждениях и выводах: вы их излагаете так, как будто это уже добытая истина, а между тем наука готовых истин не знает, кроме „самоочевидных“, вроде математических аксиом. К сожалению, у всех нас глубоко укоренилась привычка принимать свои мнения за „истину“ и выдавать их за нечто подобное догмату. Так называемые „истины“ науки не догматичны, — они всегда условны и в той или иной мере приближаются к типу гипотез…» После нескольких замечаний по отдельным вопросам, о которых трактовала диссертация, он наконец перешел к самому слабому ее месту, к моим злополучным этимологическим выкладкам: «У вас найдется в книге несколько неудачных этимологии, например, вот на странице такой-то такие-то. Но во втором издании вы сами их легко исправите». Диспут окончился, и я получил искомую степень магистра.

Снисходительность Александра Афанасьевича глубоко тронула меня. Тронуло и то радушие, с которым я был принят в его доме. Он и его супруга Мария Францевна, когда я уезжал в январе, пригласили меня остановиться на Фоминой у них. Воспользовавшись этим приглашением, я имел возможность в течение нескольких дней войти в обиход их домашней жизни и ближе, запросто, среди семейной обстановки присмотреться к самой личности Александра Афанасьевича. Две черты, как-то сами собою, выступали вместе с умом призванного мыслителя: независимость характера и суждений и неусыпный моральный протест, — протест всесторонний, идущий вглубь и вширь: против политической и общественной реакции, против человеческой дряблости и пошлости, порчи нравов, невежества, мракобесия, лицемерия, глупости… Передо мною очерчивалась морально-нормативная натура огромной силы, уравновешивающая огромную силу творческого ума. Говоря терминами Канта, «практический разум» (мораль) Потебни сливался в одно гармоническое целое с его «теоретическим» разумом. Разум казался глубоко моральным, а мораль высокоразумной. В сиянии этого психического синтеза чарующе выступал образ необыкновенной духовной красоты, наглядно олицетворявшейся в благородной красоте внешности.

Так я «чувствовал» А. А. Потебню. Так «чувствовали» его и все, кто его знал и кто был способен «почувствовать» интеллектуально-моральную силу и гармонию его души. И у меня, как и у других, в отношении к этому человеку как-то само собою сложилось внутреннее, безотчетное убеждение в том, что те обыкновенные чувства уважения, удивления, симпатии, приверженности и т. п., какие мы питаем к людям, в обычном смысле выдающимся, одаренным высокими, но не так уж редко встречающимися качествами ума и души, для Потебни должны быть признаны совершенно недостаточными: он был выше всего этого. Упомянутые чувства уважения, симпатии и т. д. нейтрализовались, распускались в каком-то другом, особенном чувстве, какого не может вызвать в нас самый выдающийся, самый обаятельный «обыкновенный смертный». В Потебне чувствовался смертный необыкновенный. И в связи с этим у всех его «чувствовавших» как-то сразу возникало странное, парадоксальное самочувствие — простоты и легкости в общении с ним, вроде того, какое мы испытываем в «общении» с великими людьми, отошедшими в вечность и вечно живыми в их творениях. Нам «легко» с ними, — мы их не сравниваем с собою, мы их только «принимаем» как факт особого порядка, как «явление чрезвычайное». Вот так и тут: при самой жизни Потебни мы «чувствовали» его не как человека, подлежащего сравнению и оценке, а именно как «явление чрезвычайное»50,— и в общении с ним всем нам было как-то особенно хорошо, по-особенному отрадно, «легко» и «просто», не так легко и просто, как с «своим братом», а так, например, как с Кантом, Гете, Пушкиным… Не умею лучше выразиться, но уверен, что все лично знавшие Потебню поймут мою мысль.

Возвращаюсь к хронологическому порядку изложения.

Получив степень магистра, я все еще оставался в положении приват-доцента Новороссийского университета; и только через два года (1887 г.), защитив докторскую диссертацию («К истории культа огня у индусов в эпоху Вед»), я наконец мог получить штатное место; меня назначили в Казань — экстраординарным профессором. Пробыл я там всего один академический год (1887/88), после чего получил профессуру в Харькове, где и протекла большая часть моей профессорской службы (1888–1905 гг.).

Устроившись в Харькове, я первым долгом стал посещать лекции Александра Афанасьевича — по «теории словесности» и отчасти по синтаксису русского языка51. За несколько месяцев перед тем в одной из книг «Русской мысли» была напечатана моя статья, представлявшая собою переработку моей вступительной лекции в Казанском университете52 в статье шла речь о связи языка с мышлением вообще, с художественным — в частности. Это была давно уже облюбованная мною идея, восходящая, как известно, к Вильгельму Гумбольдту. В состав идеи входили у меня мысли о психологическом ритме, присущем языку и поэзии, и о «вдохновляющем» воздействии этого ритма на психику. В казанской вступительной лекции я старался дать сжатое изложение этой, психологической, теории языка, «прозы» и «поэзии». Помнится, лекция в общем понравилась коллегам, на ней присутствовавшим, и, между прочим, профессор философии и психологии покойный Смирнов сказал мне: «Это вы, батенька, хорошо придумали». По-видимому, понравилась статья и Александру Афанасьевичу, по крайней мере по идее. Он увидел, что я, не зная его исследований по теории языка и поэзии, по-своему, ощупью, как бы в тумане, подхожу к той самой постановке вопроса, которую он давно уже обосновал на фактах языка, мысли и поэзии. У меня это было смутное гадание, у него — прочное научное достижение. Воображаю, с какой улыбкой снисхождения он читал мою статью. Он мне сказал так: «Прочел вашу статью; но, знаете ли, вот уже несколько лет подряд я читаю курс по теории словесности, где идея, аналогичная вашей, проводится систематически и обосновывается на фактах языка и образного мышления…» Излишне пояснять, как был я заинтересован этим курсом. И когда я прослушал его, новый мир мне открылся… Я воспринял научный метод Потебни. А это было главное, без чего нельзя было приступить к самостоятельной работе в данной