Воспоминания - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Лекции Потебни произвели на меня глубокое впечатление — не только содержанием, но и способом изложения. Его манера изложения почти ничем не отличалась от его разговорной речи. Только лаконизм выражения нарушался необходимыми пояснениями и переходил в последовательное, но всегда сжатое развитие мысли. Он «читал», разумеется, не «по тетрадке». Да и обычное представление, связываемое с выражением «читать лекцию», к его лекторской манере не подходило. Он не «читал» лекцию даже в смысле свободного устного изложения, без «тетрадки»: он мыслил вслух, весь углубленный в творчество своей мысли, а слушатели не «учились», а присутствовали при этом творчестве, приобщаясь к нему, кто как мог и умел. Впрочем, тетрадка у него была, но она содержала в себе не лекцию и даже не конспект ее, а только — фактический материал, выписки из текстов, примеры.

Лекция была свободной импровизацией на данную тему, заранее научно разработанную. И было ясно, что для Потебни выражение «готовиться к лекции» означало лишь подготовку к творчеству мысли на лекции. Это творчество было частью повторением, частью продолжением его ученой работы. Однажды он сказал мне: «Я не читаю общих, элементарных, курсов; мои лекции — это всегда изложение моих специальных очередных исследований…» И действительно, Потебня на университетской кафедре был не столько «преподаватель своего предмета», сколько ученый исследователь и мыслитель, раскрывающий слушателям весь ход своей творческой мысли со всею роскошью анализа и синтеза и нередко возвышающийся до настоящего вдохновения. Когда дело доходило до этих пределов, речь Потебни превращалась в захватывающую импровизацию великого художника слова. Это были так называемые «лирические места» лекций Потебни, как шутя выражались очарованные слушатели. Такие «лирические места» я помню и на лекциях, и в разговоре в его кабинете или за чайным столом.

Однажды после лекции он с какою-то трогательною наивностью спросил меня: «Что же вы мне скажете по поводу лекции?» Я только развел руками и прошептал: «Что я могу?» Он, очевидно, хотел узнать мое мнение по существу разбиравшихся на лекции вопросов, а я мог выразить только восхищение, и если бы я его выразил, то вышли бы банальные похвалы, ему не нужные. Мое «мнение»? Сказать разве, что никаких «мнений» сейчас у меня нет, а есть только одно: впервые понял я, что такое настоящее — высшего порядка — творчество ученой мысли, живьем обнаруживающееся тут же, на кафедре. Но ведь нельзя же говорить ему такие вещи в глаза…

Я сказал выше, что его лекторская манера мало чем отличалась от его разговорной речи. Теперь добавлю, что нередко она просто переходила в настоящую беседу. И однажды, по этому поводу, он сказал мне: «Знаете ли, я все больше убеждаюсь, что пора нам, профессорам, почаще переходить от монолога, с поучительно поднятым указательным перстом, к простому диалогу, к живому обмену мысли со слушателями…»

Творческая работа ума не всегда возможна, — и вдохновение не всегда наготове. Выпадали дни, когда Александр Афанасьевич, в это время вообще хворавший, бывал «не в ударе». Однажды, к моему огорчению, он отменил очередную лекцию по теории словесности и заявил слушателям: «Сегодня будем читать тексты и займемся синтаксическим разбором». После лекции он сказал мне: «Знаете, почему я отменил лекцию? Я сегодня не в ударе — нет вдохновения…» Я хорошо помню, что слово «вдохновение» он произнес без оттенка иронии и не в смысле «расположения», а как точный термин, обозначающий творческую работу мысли, сопряженную с действием ученого воображения, — ту вдохновенную работу, которую «старый профессор» в «Скучной истории» Чехова характеризует словами: «Я знаю, о чем я буду говорить, но не знаю, что я буду говорить».

От студентов, для которых его курс был обязателен, Александр Афанасьевич требовал одного: понимания. Заучиванию фактического материала он не придавал никакой цены. Однажды при мне он сказал студентам: «Я привожу довольно много примеров — выписок из старых русских памятников, но ведь я сам всех их наизусть не помню; будет достаточно, если вы запомните два-три; но вы должны хорошо понять смысл синтаксических форм старого языка, как показателей его эволюции». К студентам, которые понимали, он относился с сердечным расположением и не скупился на поощрения и похвалы. При мне его аудитория состояла из понимающих, и я, между прочим, припоминаю его хвалебные отзывы о В. И. Харциеве, тогда студенте 4-го курса. Это был его последний любимый ученик, постигавший его мысль в ее тонких изгибах. И ученик воздал должное памяти учителя, положив много кропотливого труда на приведение в порядок посмертных, черновых рукописей Потебни по синтаксису и теории словесности: второй том «Записок по русской грамматике» и «Записки по теории словесности» могли быть изданы только благодаря знаниям и трудолюбию В. И. Харциева. Первым же по времени любимым учеником Потебни был, если не ошибаюсь, Александр Попов, умерший в самом начале своей блестяще начатой ученой деятельности, кажется, в 1880 году. В «Критическом обозрении» (M. M. Ковалевского) Потебня почтил память своего ученика сжатым некрологом, заключительная строка которого гласила так: «Ему предстояла блестящая ученая карьера, может быть слава…» Как-то зашла речь о тогдашнем попечителе Харьковского учебного округа, военном генерале Максимовском, который был значительно лучше других попечителей. Надо заметить, что Александр Афанасьевич систематически и даже демонстративно избегал всякого общения с предержащими властями вообще, а с попечителями в частности. Он сказал: «Генерал Максимовский был единственный попечитель, к которому мне пришлось обратиться: после смерти Попова его семья осталась без средств, — я отправился к попечителю с просьбою выдать вдове покойного пособие из средств округа. И что же? Генерал отнесся к моему ходатайству с полным вниманием: пособие было выдано. А я, признаться, не очень-то надеялся…»

Меня интересовало, как относился Александр Афанасьевич к студентам, которые не понимали, а только, с большим или меньшим усердием, заучивали. По-видимому, он их презирал и иногда не мог удержаться от выражения этого чувства. В университете, задача которого научно воспитывать и изощрять умы, не должно быть места тупости, глупости, невежеству и умственной спячке. Филологический факультет не будет на высоте своего общественного служения, если станет выпускать плохих, невежественных преподавателей. Исходя из таких предпосылок, Потебня был в прежнее время (как мне говорили) очень строг на экзаменах и «резал» беспощадно — за недомыслие, за непонимание. Мой коллега и друг, покойный Сергей Викторович Соловьев, тогда приват-доцент по кафедре иностранных литератур, однажды сказал мне: «Александр Афанасьевич был грозою студентов, и я сам шел на его экзамен с великим страхом и трепетом…» А другой коллега рассказывал мне случай, когда Потебня ошеломил студента, изрекавшего на экзамене невообразимую чепуху, такой репликой: «Если вам случится кому-нибудь рассказать вот то,